Он воротился в номер. В комнате от закрытых ставней было темно, в узкие щели пробивались полоски солнечного света. Елена Николаевна ещё спала. Готовцев подошёл к ней и брызнул в лицо свеже-обмытым букетом. Она, улыбаясь, открыла глаза, закинула нагие руки за голову и потянулась. Готовцев сел к ней на постель.
— Вставай, Лёлька, пора!
Я пришёл к тебе с приветом,
Рассказать, что солнце встало,
Что оно горячим светом
По листам затрепетало…
Через одеяло он обнял её и, наклонившись, охваченный нёсшим от неё теплом сна, продолжал шопотом:
Рассказать, что с той же страстью,
Как вчера, пришёл я снова,
Что душа всё так же счастью
И тебе служить готова…
Елена Николаевна охватила его шею и прижала к себе.
— Милый мой, милый!.. — И покрыла его лицо поцелуями…
Готовцев раскрыл ставни, распахнул окна. Весёлое, яркое утро ворвалось в комнату. Освещённая солнцем, далеко тянулась матово-зелёная водная гладь, и с покрытых приливом мелей в неё входили нежно-лиловые полосы
<…>
Елена Николаевна заглянула Готовцеву в глаза.
— Хорошо, да?
С медленною улыбкою он ответил:
— Д-да, в этот момент…
— «В э-этот моме-ент»…» — передразнила она. — Господи, каждую минуту думать о всех прошлых и будущих моментах! Разве так можно жить? Знаешь, я вчера думала… <…> Пускай мы недолго будем вместе жить; а пока живём, — пусть будет твоя паутина, пусть будет всё — жить всё-таки хорошо!
Готовцев удивлённо взглянул на неё.
— Отчего мы долго не будем вместе жить?
— Ну, чтò об этом говорить!.. Мне иногда кажется, ты тяготишься мною, жалеешь, что женился… Ух, а я гордая! Если я только убеждусь, что это так, мы сейчас же разъедемся.
— Лёля, Лёля, с чего это тебе пришло в голову? — с упрёком сказал он.
— Может-быть, ты это сам не сознаёшь. Ты любишь жить, как все. А у всех принято стонать, жаловаться, проклинать свою жизнь и всё-таки не решаться сбросить цепи… А только не нужно теперь об этом думать, пока и так хорошо
<…> Елена Николаевна задумалась, потом вдруг рассмеялась.
— Знаешь, ты иногда мне представляешься: весь — совсем, как человек, а ноги тонкие-тонкие, как ниточки, и ты не можешь на них ходить.
Готовцев поднял брови и изобразил на лице обиду.
— Гм!.. Почему так?
— Тебе нужна какая-то особенная жизнь, чтоб всё кругом было тонко и нежно, как папиросная бумага. И если кто порвёт эту бумагу, тебе уж больно… А по-моему, гораздо лучше так, как есть
<…>
Елена Николаевна взяла Готовцева под руку и жадно глядела в морскую даль.
— Хочется крылья иметь и улететь туда, далеко… Какая разница! В горах — там тоже хочется иметь крылья, но на душе тоскливо и грустно. А тут хочется крылья иметь, а на душе так смело, бодро и весело!..
Готовцев шёл молча, подняв брови. Его удивило, как верно схватила Елена Николаевна разницу во впечатлении от гор и от моря. Вот её душа свободно принимает впечатления и свободно выливает их, а он способен только удивлённо сказать: «а ведь это совершенно верно!» То же самое было и с знаменитыми картинами, которые они видели. В её душе есть что-то чуткое и честное, само собою звучащее…
Волны одна за другою непрерывно бежали к берегу. Белая, пенистая гряда вдруг вскипала, наклонялась, с шумом ухалась на песок и тонким слоем ползла полукругом вперёд. Потом, остановившись, медленно стекала назад, как кружевом, покрытая пеной. И следующая волна подхватывала её. Стоял непрерывный, раскатывающийся шум, он то нарастал, то ослабевал, и при закрытых глазах казалось, будто слева направо проносятся громадные птицы
примечания Ю.У. Бабушкина в издании 1961 года