Викентий Викентьевич Вересаев. Паутина

Готовцевы сошли с гондолы, вошли в сопровождении портье в отель и выбрали комнату.
— Я сейчас лягу, — устало сказала Елена Николаевна.
— Позавтракать не хочешь? — сдержанно и кротко спросил Готовцев, глядя на неё холодными глазами. Вот результат, который он и предвидел: добилась своего, съэкономила десять лир…
— Нет, не хочу. Я только умоюсь и лягу. Пожалуйста, будь добр, достань мне лекарства.
Он хмуро распаковал чемодан. Не глядя, подал коробку с лекарствами.
— Спасибо!.. Волечка, пожалуйста, закрой ещё ставни, а то солнце прямо бьёт в глаза.
Каждая её просьба звучала в его душе почти личною обидою. Готовцев закрыл ставни и остановился у дверей.
— Чего-нибудь ещё не надо?
— Нет, благодарю, больше ничего.
— Так я пойду, пройдусь

Готовцев вышел на набережную, прошёл к площади св. Марка и там позавтракал в кафе-ресторане. Потом, с Бедекером в кармане, пошёл бродить по городу

<…> Ему было бы совсем хорошо, если бы не мысль о той кислой скуке, которая ждала его в номере

Солнце клонилось к западу; стало не так жарко. Готовцев воротился в гостиницу. Он осторожно открыл дверь в номер. Было темно и душно, пахло ментолом; Елена Николаевна зашевелилась на кровати. Готовцев тихо спросил:
— Ты не спишь?
— Поспала немного, только голова ещё больше разболелась… Тут так жарко, душно! — в тоске сказала она.
Готовцев повесил на крючок шляпу и подошёл к ней.
— Господи, Господи, как голова болит! Как будто череп внутри раскалывается!
У него сжалось сердце.
— Бедная ты моя девочка!
Он сел к ней на кровать и нежно положил руку на её плечо.
Она слабо всхлипнула и порывисто, горячо прижалась щекою к его боку, — обрадованная его ласкою, изголодавшаяся по ней.
Готовцев тихо гладил её по волосам.
— На дворе уже стало свежеть. Дай я открою ставни.
— Открой… Только погоди, не уходи. Мне так хорошо, когда ты гладишь меня по голове — так нежно, нежно…
— Я только открою и ворочусь.
Он раскрыл ставни и опять сел на кровать. В окна потянуло прохладою.
— Есть хочется.
— Я позвоню, скажу, чтоб принесли.
— Нет, нет, не надо… Знаешь что? Лучше пойдём куда-нибудь в ресторан. Мне кажется, мне будет легче, если я пройдусь.
Елена Николаевна оделась. Они пошли на площадь св. Марка и там пообедали.
— Мне теперь немножко лучше. То-есть, пожалуй, ещё не лучше, но знаю, что скоро будет лучше. Полежу часок-другой, и всё пройдёт

Готовцев проводил её до подъезда отеля. Она вошла в подъезд. Он снова отправился бродить

<…>

Был одиннадцатый час, когда Готовцев воротился к себе. По длинному коридору он подошёл к двери своего номера, взялся за ручку. Дверь не поддавалась, в окошечке над дверью было темно: очевидно, Елена Николаевна заперлась изнутри; нужно стучать, будить её…

В конце коридора показалась женская фигура. Она медленно приближалась по ковру. Готовцев невольно остановил на ней взгляд, любуясь ею, невольно приосанился, — и вдруг в фигуре, на которую он смотрел, как на чужую, Готовцев узнал Елену Николаевну

— Лёля, ты откуда?
Елена Николаевна слабо улыбнулась.
— Ты же унёс с собою ключ от номера.
Готовцев хватился за боковой карман, — ключ был там.
— Так ты и не была в номере? Где же ты была всё время?
— Так, по улицам ходила… В зале тут сидела…
Готовцев отпер номер, они вошли.
— Отчего же ты не взяла другого ключа у обер-кельнера? — спросил он, виноватый и сконфуженный.
— Спрашивала, — нету. Ключ у них один, оставляется на доске… И ни одного номера нет свободного.
— Бедная ты моя, бедная!., Это с головною-то болью!
— Ничего, голова прошла. Только устала я