Викентий Викентьевич Вересаев. Паутина

Готовцев сел к окну и стал читать купленный им номер «Nazione». Елена Николаевна переоделась в блузу и легла на кровать. Усталым голосом она спросила:
— Ты сегодня ещё пойдёшь куда-нибудь?
— Пойду через полчаса, похожу по городу, — неохотно ответил Готовцев.
— А я сегодня больше не буду выходить…. — Елена Николаевна помолчала. — Попробую заснуть

II

Вечерело. Готовцев на электрическом трамвае поднимался к площадке Микель-Анджело. Вагончик с гудящим стоном бежал в гору по дороге, обсаженной акациями и миртами. Кругом зеленели сады, на холмах белели подгородные виллы. С запада дул тёплый, лёгкий ветерок

Вагончик остановился.
— Piazzale Michel-Angelo! — весело, словно играя, крикнул молодой кондуктор с чёрными усиками

Готовцев вышел. Среди большой, чистой площадки на высоком пьедестале высился слепок могучей фигуры Давида. Дети играли у пьедестала. Сзади, около портика с колоннами, тёмные кипарисы слабо клонили под ветром гибкие вершины, и было похоже на картину Бёклина

Готовцев сел на мраморную скамейку около обрыва. Внизу, за рекою, глухо шумела Флоренция, над морем красных крыш тускло серел огромный купол собора. На горизонте тянулись Аппенины, окутанные голубым туманом

Неделю назад Готовцев сидел на этом же месте и так же смотрел с обрыва на глухо-шумевший город. Завтра должна была приехать из Монтрё Елена Николаевна, у него сладко сжималось сердце, и всё кругом дышало счастьем. Она стояла перед ним, любящая и ласковая. Он, казалось, видел и её ясные глаза, беззаботные к производимому на людей впечатлению, и улыбку, и шею сбоку, под углом челюсти, такую белую и трогательно-детскую… На душе было чувство виновности перед нею и бесконечной нежности, и он думал: с этих пор, — с этих пор ничего уж больше не может происходить между ними, ни ссор ни охлаждения. Потому что он видит, как одиноко и сиротливо жить без неё, как её любовь освещает ему всю его жизнь

Теперь Готовцев старался восстановить в душе это настроение, старался представить себе, — отчего же это ему было без неё плохо, и чтò тянуло его к ней? Старался и не мог. А между тем он чувствовал, что любит её, и что она его любит. Но всё было скучно, серо, и его брала тоска, когда он представлял себе свой номер. На комоде шпильки и булавки. В шкапу женские ночные кофточки. В этом было что-то оскорбительное и унижающее, как и вообще в том, что в одной комнате с ним жила и спала женщина

А кругом пахло лавром. Электрический вагончик с гудящим стоном бежал в гору и сверкал меж тёмных деревьев ярко-синими искрами. Во Флоренции зажигались огоньки. Там, в этих узких, таинственных улицах, каждый камень, каждое окно, — всё дышит воспоминаниями. Чёрные глаза сверкали из-за полуоткрытого ставня, и за блеск этих глаз лилась кровь, люди шли на смерть, вызывали на бой мир со всеми его силами и предрассудками

Вспомнилась Готовцеву прочитанная недавно новая драма Метерлинка. Красавица Ванна, по требованию победоносного флорентинского вождя, приходит к нему ночью в палатку, нагая, в одном плаще, и узнаёт, что он уж давно безнадёжно любит её. Она отвечает:
— «Я не люблю вас. Но в сердце моём громко возмущается самая душа любви, при мысли, что человек, любивший меня, не нашёл в себе смелости перед лицом любви!.. Любовь не уступает. Когда она ничего не ждёт, она всё ещё надеется. Если бы я любила так, как вы, я… Ах, трудно сказать, чтò можно бы сделать! Я стремилась бы к надежде день и ночь, я сказала бы судьбе: „посторонись, я иду!“ Я принудила бы камни помогать мне…»