То, чтò она хотела сказать, представлялось ей значительным и заслуживающим внимания, а Готовцев упорно придавал её мысли безнадёжно-плоский вид. Лицо её, с тонкой линией сжатых губ, стало серым и красивым*. Готовцев молча пожал плечами.
«Как детски-элементарны все её мысли!» — подумал он, стягивая ремни пледа
{* в издании 1961 года — «серым и некрасивым»}
Вещи были уложены. Пришёл Салманов проститься. Они спустились в обеденную залу и вместе поужинали. За ужином князь не спускал с Елены Николаевны почтительного, влюблённого взгляда. Уходя, он поцеловал её руку и пожелал счастливого путешествия
Готовцевы вернулись в номер. Попрежнему обоих давила томящая скучность всего, а в душе кипело скрытое раздражение. Елена Николаевна сказала:
— Пора спать, завтра рано вставать
Она стала раздеваться. Готовцев не любил раздеваться и спать при свете. Он взялся за газету, старался не смотреть на жену, а сам думал: почему это распространён такой предрассудок, что женщина стыдливее мужчины? Девушка — да, она стыдливее; но, став женщиной, она удивительно быстро теряет стыд и не стесняется держаться в присутствии мужчины так, как будто она одна в комнате
Елена Николаевна, в нижней юбке и ночной кофточке, расчёсывала перед зеркалом свои длинные, тёмные волосы
«Как женщина некрасива в ночной кофте», — подумал Готовцев и заговорил обычным, ласковым голосом: — Удивительно интересная фигура этот бандит Музолино! Все газеты только и говорят, что об его процессе. Как будто сказочная средневековая легенда вдруг живьём ворвалась в прозаический двадцатый век
Он свернул газету и положил на стол. Елена Николаевна наклонила голову набок и, держа в горсти пук волос, расчёсывала их гребнем. Готовцев, стараясь продолжать непринуждённый разговор, улыбнулся
— Перед отъездом из России мне попался номер «Осколков». Там иногда встречаются очень остроумные вещи. Между прочим, такая карикатура. Первая картина, — за десять дней до свадьбы; он стоит перед нею на коленях: «Дорогая моя, полжизни бы я отдал, чтоб иметь прядь твоих волос». Вторая картина, — через десять лет после свадьбы; он, — толстый, лысый, в жилетке и туфлях, — разъярённый, протягивает ей гребень с висящими на нём женскими волосами: «Если вы берёте мой гребень, то, по крайней мере, снимайте с него ваши волосы… Чтò за гадость! В руки взять противно гребёнку!»…
Елена Николаевна перестала чесать волосы и насторожилась.
— Почему ты это сейчас вспомнил?
Готовцев опешил: он сообразил, что вспомнил-то он это, действительно, потому, что смотрел на Елену Николаевну.
— Странно! Просто пришло в голову! — ответил он, пожав плечами.
Елена Николаевна помолчала, закусив губу ровными, белыми зубами.
— Можешь быть покоен, я своей гребёнкой чешусь! — резко сказала она.
Готовцев страдальчески поморщился и провёл рукою по волосам.
— О, Г-господи!.. Слушай, Лёля, ведь это невозможно! Тебе как будто всё время непременно хочется сделать мне сцену. Положительно, с тобою ни о чём нельзя разговаривать.
— Ну и не разговаривай, пожалуйста!
Она поспешила раздеться, погасила электричество и легла в постель. Готовцев гадливо передёрнул в темноте плечами и молча стал раздеваться. Тупое, тяжёлое отвращение давило его. «Убить бы себя!» — думал он
III
Готовцевы подъезжали в гондоле к мраморным ступеням набережной Скиавони, в Венеции. Елена Николаевна, бледная и осунувшаяся, сидела, стараясь не шевелиться; у неё отчаянно болела голова
Рано утром они выехали из Флоренции. Первую половину дороги, до Болоньи, Елена Николаевна была весела и оживлена. Вагон колыхался, наклоняясь из стороны в сторону, поезд бешено мчался, врывался в тёмные, душные туннели и снова вылетал на простор. Елена Николаевна улыбалась и дышала полной грудью, глядя на синеву неба, на дикие громады Аппенин с ползущим по их отрогам утренним туманом. Но вскоре у неё разболелась голова, и она сидела, закрыв глаза и прижавшись головою к боковому выступу спинки сиденья
примечания Ю.У. Бабушкина в издании 1961 года