Викентий Викентьевич Вересаев. Паутина

Ну, а потом? Готовцеву хотелось смеяться: потом наступило бы «вечное соединение» — и ссоры из-за того, сколько взять с собою в дорогу ботинок, одну или две пары. И от этого ничего бы не спасло, — ни «общие умственные интересы», ни «общая духовная жизнь», ни сама любовь. Потому что любовь прежде и после всего есть поэзия жизни. А «вечное соединение» есть проза, и проза самая претенциозная, воображающая себя поэзией

Готовцев воротился в отель. Елена Николаевна, в широкой красной блузе, укладывала в дорожную корзину принесённое от прачки чистое бельё. Она была оживлена и свежа

— Ну, чтò, Волик, погулял? — ласково спросила она. — А я выспалась, отлично себя чувствую.
— Удивительно, как хорошо на площадке Микель-Анджело!.. А ты уж укладываешься? Чтò ж ты меня не подождала? — Он положил ладони на её плечи.
Елена Николаевна подняла обнажившиеся выше локтя руки, обняла его за шею и прижала голову к своей груди.
— Я хотела, чтоб, когда ты придёшь, уж всё было уложено, — шепнула она.
— И очень нехорошо, — опять устанешь. Давай укладываться вместе

Под фланелью блузы он ощущал тело Елены Николаевны, голова прижималась к мягкой, свободной под блузою, груди. Пробуждалось тёмное, мутно-животное чувство к красивому телу, такому доступному под лёгкой одеждой. И росло отвращение: ничего не было, кроме тела, попрежнему они были чужды-чужды друг другу. И руки его цепенели

Елена Николаевна прижимала его голову к упруго двигавшейся груди, как будто надеялась, что телесная близость разбудит в них то нежное, мягкое чувство, которого между ними не было

Ну, нет его, — и нужно кончить. А она продолжала прижимать его голову к груди; нагая рука лежала на его виске. Готовцеву было неловко и неприятно, поднималось враждебное чувство.
— Осторожнее, Лёлечка, давишь на пенснэ. — Он мягко высвободил голову.
Елена Николаевна пристально заглянула ему в глаза, быстро отвернулась и наклонилась над ящиком комода
Готовцев вытащил из-под кровати чемодан.
— Мои серые брюки ты в корзину уложишь?
Не оборачиваясь, она коротко ответила:
— Да

Стали укладываться. Готовцев видел, как в Елене Николаевне всё кипело, но оба старались показать, что ничего не произошло, и мягко переговаривались делаными, неестественными голосами

На кроватях и столах лежали стопки мужского и женского белья. На полу валялись бечёвки, измятые газеты. Комод весь был заставлен какими-то коробочками, баночками, картонками… Какая у женщин страсть набирать в дорогу ни на что ненужные вещи, и как скучно возиться на станциях с этими баулами и необъятными корзинами!..

Елена Николаевна старалась завязать разговор. Обычным голосом она заговорила:
— Помнишь, прошлым летом у нас был один спор? Марья Алексеевна сказала, что Соня ни в умственном ни в нравственном отношении не представляет ничего выдающегося, а я ответила, что этим ещё нечего огорчаться, что есть ещё много другого, чтò может возвышать человека… Помнишь?
— Ну? — неохотно спросил Готовцев.
— «Ну»… — Елена Николаевна раздражённо замолчала.
— В чём же дело?
— Ты не хочешь разговаривать, лучше не надо!
Он вздохнул.
— О, Господи!.. Чтò же мне, стать на вытяжку и напряжённо слушать? Я только и могу повторить: ну?
Елена Николаевна помолчала, стараясь побороть себя.
— Ну, всё равно!.. Так вот я после думала: есть всё-таки много и другого, чтò красит человека. Например, Соня может быть неразвитой, неумной, но может, например, тонко чувствовать красоту музыки.
— Ну, и чтò?
Елена Николаевна кипела, но сдержалась.
— Ну, и вот, с ней об этом всё-таки очень интересно будет разговаривать, слушать её… Ты помнишь этот разговор?
— Нет, не помню, да, впрочем, теперь вижу, в чём дело. Мне кажется, вопрос поставлен тобою очень странно. Если человек в каком-нибудь отношении интересен, то, конечно, он в этом отношении интересен. Это тавтология.
— Ну, не будем лучше говорить! — оборвала Елена Николаевна и кинула на Готовцева враждебный взгляд