Викентий Викентьевич Вересаев. Паутина

Готовцеву было мучительно-стыдно: ни одного слова упрёка ему! А он-то, — как старательно он давал ей сегодня понять своим поведением, что она сама виновата в своей головной боли…

Елена Николаевна села в кресло.
— Уу, какие все эти мужчины самцы… брр! — с отвращением сказала она. — Пошла здесь в залу, села, — все косятся, поглядывают. Один подсел, заговорил, — и такие масляные-масляные глаза!.. Встала, вышла на улицу. Идёшь, — вдруг недалеко от тебя господин. То с одной стороны обойдёт, то с другой, и всё ближе, ближе… Совсем, как ястреб, делает круги… Потом что-то начинает говорить…
— Вот мерзавцы! — Готовцев стиснул зубы.
— И какие всё почтенные, изящные господа!.. Два патера, — один молодой, а другой старый, толстый, оба бритые…
Готовцев целовал пальцы Елены Николаевны. Он представлял себе, как она — беззащитная, больная — одиноко бродила по тёмным улицам, не зная, где найти приют.
— А, Бог с ними! — Елена Николаевна встала и подошла к окну. — Волик, подойди сюда, посмотри!
<…>
— Как хорошо! Правда? — шопотом спросила Елена Николаевна и прижалась к Готовцеву.
Он молча кивнул головою.
<…>
Елена Николаевна сказала:
— А помнишь, в Тироле, в горах? Когда там ударит колокол, звук сначала зазвучит так широко, вольно, — и вдруг забьётся, зазвенит, как будто ему тесно в горах, и замирает так грустно-грустно…

Готовцев стоял, обняв жену, и с удивлением смотрел на красивое, бледное лицо, освещённое месяцем. Чтò такое вдруг случилось? Почему исчезла преграда, которая так мучительно отделяла их друг от друга все эти дни, которую они оба всеми силами старались разрушить и не могли? Теперь Елена Николаевна была ему дорога и близка, и можно было свободно говорить обо всём, и можно было свободно обнимать её, не испытывая мутно-тёмного ощущения.

Он взял в руки её голову и долго, крепко поцеловал в висок. Елена Николаевна заглянула ему в глаза и тихо сказала:
— Правда, теперь легко?
— Чтò легко?
Она удивилась.
— Стало легко разговаривать, любить друг друга.
— Я как раз об этом думал, — улыбнулся Готовцев.
Елена Николаевна прижалась щекою к его щеке и задумчиво сказала:
— Отчего не всегда так?
Готовцев молча гладил её по волосам.
— А девушками мы думаем, что так и должно быть, что иначе и не может быть… — Елена Николаевна помолчала. — Как тогда было хорошо и странно! Когда ещё не знаешь, чтò такое с тобою, а только так хорошо-хорошо и светло… Я помню, в Кунцеве, в то лето, ты раз проводил меня вечером на нашу дачу. Ты ушёл, я вышла на террасу; от цветников пахнет тяжёлою росою, резедою и ещё чем-то; Соня сидит на ступеньке… Она никогда меня не любила, а я её, — а тут у меня к ней явилось тихое, хорошее чувство. Она сидит, — одинокая, молчаливая. Я подошла к ней, прижалась лицом к её голове. А волосы у неё были такие мягкие-мягкие…
Голос её оборвался.
— Чтò такое тогда было? Отчего больше никогда уж не переживалось такое чувство? Такое чистое и свежее, как ландыш… Я помню, ты меня тогда в лесу поцеловал в голову, — так робко, нежно. Я потом лежала в постели и всё время улыбалась. Я спрашивала себя, чтò это у меня, — любовь? И мне казалось, — когда окажется, что это уж, правда, любовь, что это уж можно будет назвать любовью, тогда будет такое громадное, бесконечное счастье… Ну, а потом — это стало настоящею любовью. И уж такого счастья не было. Почему?
Она задумалась и широко раскрытыми глазами глядела вдаль.
— Господи, как сложна жизнь, как сложна! И как мы мелочны и нервны!
Готовцев молчал. Потом заговорил:
— Мне кажется, дело тут не в нервах. А в чём? Я это часто спрашиваю себя. Мы любим друг друга, и нам хорошо, когда мы любим. И вот какая-то пошлость и скучность, словно липкая паутина, ложится на нашу любовь: и мы, как две запутавшиеся мухи, бьёмся в этой паутине, не можем скинуть её и начинаем друг друга ненавидеть… Где же этот проклятый паук, который нас опутывает, как его найти? Как могут люди мириться с ним и покорно переносить его власть?..
— А сейчас паутина порвалась, — шопотом сказала Елена Николаевна и, как ребёнок, припала головою к его груди

IV

Назавтра Готовцев проснулся раньше Елены Николаевны. С молодым, счастливым чувством в душе он тихонько оделся и вышел вон. Ему хотелось купить цветов. Он обошёл залитую солнцем набережную, площадь св. Марка. Наконец за площадью, в одном из тёмных, тенистых переулков встретил цветочницу и купил большой букет ландышей