Об этих строках моего этюда П.П. Муратов с тронувшим меня (и незаслуженным) вниманием упомянул, в предисловии к своей прелестной книге «Образы Италии» (т.1, 13, М., 1911), рядом с другими (и даже великими) русскими писателями, любившими Италию и высказавшими о ней свою любовь. — Это у меня был только набросок, я задумывался над «историей души» Флоренции; но очерк её до сих пор лежит в моих бумагах, в виде несросшихся заметок. В моей-то душе этот образ души Флоренции живёт, органический и цельный. Хотелось бы изобразить его для других*. Здесь замечу лишь в заключение воспоминания о моих собственных первых флорентийских днях указание на ту черту, какая — мне чувствуется — теперь царит над ликом Флоренции, какой остался в нём — живой и вечный от её бурной, богатой истории. — Флоренция пережила грозную цепь трагических эпох, вся история её воплощает непрерывную борьбу контрастов добра и зла; но она её преодолела, победила дуализм, выковала гармонию, — и глубокий, светлый мир духовный глядит на нас из её неумирающих, чудных, вдумчиво мягких очей, полных неисчерпаемого содержания человечности, ими она приглашает погрузиться в её широкое лоно удивлённого, взволнованного путника-паломника. И она не обманет. Он выйдет из неё одухотворённым и ещё не один раз вернётся под её нестареющий, материнский кров, — просвещаться и очищаться преданиями вечного, которые она незыблемо радостно хранит. Единством заслуженной собственным подвигом гармонии веет на меня от милого, неотразимого лица Флоренции, миром и успокоением звучат её уста через голос большого колокола, много раз в день раздающегося с высоты джоттовского кампанила у Santa Maria del Fiore, таким глубоким и вместе тихо-умиротворяющим звуком. Будто он гласит: «рах omnibus» и как будто ещё — «in terra et in caelis», и солнце флорентийское, не сжигающее и летом, но нежно греющее и всё красящее мягкими цветами даже зимою, также окутывает вас доброю humanitas: нет (не должно быть!) зла и раздоров. Когда мы смотрим на Флоренцию с высот Фьезоле, она укрепляет только что описанное общее впечатление — победы над злом, грехом и соблазном, торжества единства и живого покоя. Очистившаяся, ставшая ангелом добра, словом мудрости божией Беатриче: вся Флоренция, оттуда кажется, собралась, как цельная личность, вокруг всеоб’единяющего победно-великого купола собора, похожего на исполинский, нераспустившийся цветок алой «геральдической лилии»** её героической старины
[* Русские люди, и в частности, мои последние ученики, теперь отделены Италии войной и её последствиями]
[** Этот символ принадлежит Д.С. Мережковскому. Он же подошёл очень верно к ощущению одной черты, также ярко-реально характеризующей Флоренцию. Он рассказывает, как Леонардо шёл по Ponte della Trinità и смотрел на город, и ему думалось, что каждый город имеет свой запах, и у Флоренции (точного текста у меня нет под рукою, но я помню почти дословно) — это запах только что прибитой дождём пыли, соединённой с лёгким ароматом ирисов и ещё едва уловимым запахом свежего лака и красок очень старых картин. Не знаю, нашёл ли автор это в сохранившихся словах Леонардо да Винчи, или он вложил в него своё собственное впечатление; только это очень верно схвачено. В том же месте Мережковский ещё говорит мыслью Леонардо: «Образ Флоренции вырезывался в чистом небе, подобно заглавному рисунку на тусклом золоте старинных книг, образ — единственный в мире, знакомый, как лицо человека»]
Прощай Флоренция! Верно, больше тебя не увижу. Хотел бы, чтобы увидела тебя Катя и там вспомнила меня и помолилась обо мне. Для меня Флоренция полна религиозности, в своём облике, в своей истории, в своём искусстве, в своём Данте. Портрет Флоренции и джоттовский Данте в отличных снимках, подаренных мне дорогою Софиею Александровной Новиковой смотрят на меня со стены комнаты, перед столом, на котором я сейчас пишу. Благодарю Богу за то, что я испытал во Флоренции
e.n. — примечания и переводы Виктора Ивановича Рутенбурга