По душе же они рвались всего сильнее к тем культам эллинистического востока, где проблема бессмертия и обретения блаженства за гробом находила, как многим верилось тогда, убедительное разрешение. Их неудержимо влекло отдаться богам, которые вручали людям сильное орудие для очищения себя от язвы греха. А нужно сказать, что жажда искупления от собственного зла, то-есть, спасения души, при разложении веры в классических богов являлась тогда самым острым источником мук совести и главным ферментом религиозных исканий*. Вот флорентинцы и образовали в своей среде целый ряд союзов для служения восточным богам, точно так же как они же несколько веков позже покроют горы, окружающие Арно, «пустынями» и населят последние аскетами отшельниками и религиозными братствами, мысль и чувство которых будут тревожиться теми же мучительными вопросами «потустороннего» бытия. «Чувственные» или в яркости своей «сильно действующие на чувство» концепции восточных религий о «сверхчувственном» мире побеждали алкавшие прозелитизма настроения. «Фантастическая струя, направлявшая мысль к объединению мира видимого, повседневно ощущаемого с надземною сферою, та самая, которая научила впоследствии глубокомысленнейшего сына страны связать в одном поэтическом создании ад, рай и Флоренцию, рано, хотя и в более грубой форме, проявлялась там в пристрастии ко всему, что таинственно и чудесно»**
[* См. книгу J. Réville, La religion à Rome sous les Sévères (есть русск. перевод), в которой дан прекрасный очерк распространения в Риме восточных культов, их характера и значения]
[** Davidsohn, Geschichte von Florenz, I, 29]
Есть определённые свидетельства о том, что во Флоренцию проникло поклонение египетской «царице Изиде». Поучительно представить себе, как эта богиня, знаменуя своею судьбою судьбы мира и процесс будущей жизни человечества, плачем своим по погибшем супруге так же трогала сердца обитателей города, как в другую эпоху будут возбуждать в них умиление просветлённые слезы матери другого Бога, которому выпадет на долю влить более прочное блаженство в бытие человечества, чем властительнице душ жителей нильской земли. Флорентинцы воздвигли египетской богине особый просторный, пышно отделанный храм в своём городе*; ряд внушительных колонн аттического ордена (типично тут смешение культов и стилей!) поддерживали его кровлю. Изида приобрела во Флоренции многочисленных почитателей обоего пола, искавших у её лона высшей благодати, то-есть, возможности непосредственно созерцать божество, а затем и вечной жизни после очищения тела и духа от земной скверны. Они ждали от богини также исцеления страданий и болезней, испрашивали у неё предсказаний даже по разным житейским мелочам. Верующие приносили ей многочисленные дары (ex voto) в виде статуй, барельефов, сосудов и других ценных предметов, которые образовали сокровищницу храма и довершили его украшение
[* Он возвышался на том месте, где теперь находится церковь San-Firenze. См. данные о нём, собранные у R. Davidsohn, Forschungen zur älteren Geschichte von Florenz (Berlin, 1896), I, 15]
Рядом с поклонением Изиде в городе утвердились культы египетского же бога Сераписа и мистерии азиатской «великой матери». Шумные обряды последних, воплощавшие величественную смену жизни и смерти, творения и уничтожения в природе, совершались на берегах Арно коллегиями воодушевлённых жрецов и «послушников», поднимая чувства, подчиняя воли. В сообществе с подобными благодетельными, но мрачными небожителями, переселенцами с востока, могучими в туманном символизме своих образов, продолжали почитаться и не вполне подавленные ими старые народные италийские божества, иллюстрируя собою цепкость предания, а с другой стороны, своеобразную «синкразию» религиозных представлений, присущую поздней античности. Во Флоренции римской императорской эпохи не переставали обращаться с молениями и жертвами к Сатурну, насадителю земледелия, которого издавна чтили на полуострове жители гор. Пользовался там почётом и ученик его в хлебопашестве и полезных ремёслах, Ян, давний бог старой Этрурии. Совершались там наконец, попрежнему архаические «compitalia», празднества в честь богов, покровителей городских «концов» и урочищ, защитников старых обычаев, домашнего крова и соседства. Но во всей пёстрой смеси этих разнородных культов, как бы объединяя их в один хор, звучала общая струна постоянной, настойчивой и страстной заботы о будущей жизни*
[* Характерна в этом смысле одна латинская эпитафия, составленная в стихах (хоть и плохих) для себя самого одним флорентийским жрецом культа Августа. В ней ясно и любопытно обнаруживается эта забота (Corp. inscr. latin. XI, 1616):
Hic lapis et tutamen erit post mortem sepulcri
Et dabit indicium obitos hic esse sepultos;
Si tamen at Manes credimus esse aliquit.
Vivere quo prodest, nisi si post mortem cavemus?
Nomen, fama volat tantum, corpusque crematur.
Aeternamque domum petimus et finem laborum.
Dum legis, hoc disce ponere et ipsi tibi]