Лев Ильич Мечников. Вольтерранские горы

Только выехав из Вольтерры {по-видимому, в апреле 1862}, начинаешь дышать свежим, суровым горным воздухом. Дорога убийственная; полумёртвая кляча, едва перебирая ногами, тащила маленький экипаж с пригорка на пригорок. По сторонам горы не теряют нимало своего дикого характера; жилища бедны, жители бледны и худы; все они какие-то надорванные, придавленные на вид; — немудрено: столько лет над ними почти на воздухе висит Вольтерра со своею высокою башней del Maschio…

Под Вольтеррой замечается совершенно в обратном порядке то, что видим около всех других городов: чем дальше от неё отодвигаешься, тем больше встречаешь признаков жизни… Правда, очень бедной жизни

Все мы знаем только городскую Италию с её классическими достопримечательностями, с её голодными пролетариями. Над участью этих последних сильно сокрушаются европейские филантропы. Она незавидна, конечно, но не она последнее слово отжившего феодализма. В горах под Вольтеррою есть ещё деревенский пролетариат — продукт совершенно местный. Да он, кажется, здесь только и мог породиться, благодаря особенно благоприятным ему условиям гражданской жизни и самой почвы. Страна эта самою природою устроена для всякого рода угнетений. Едва наконец феодализм стал в Италии крайнею нелепостью, то есть потерял возможность существовать, — тут появилось другое, новое, усовершенствованное и привилегированное… Новое впрочем оказалось в сущности старым: продолжали по прежнему красть у труженика его последний ресурс — труд, всё то, что у него только можно было украсть. Мать-природа с своей стороны помогла конечно не слабейшему

Мы до того привыкли встречать повсюду в сельском народонаселении какую-то хотя слабую тень самостоятельности, что мне поневоле дышалось как-то легче, едва исчезли из вида все эти пенитенциарные заведения, музеи и пр. Я открыто не хотел видеть предметы такими, какими, мне казалось, они бы должны были быть в действительности. Всё шло прекрасно, пока приходилось иметь дело с мёртвою природою — она стояла себе молча и предоставляла мне полное право думать о себе всё, что мне было угодно. Но скоро, увы! я приехал в маленький городок Монте-Катини. Я называю его городком, потому что его все так называют — в сущности это даже не деревня. Здесь живут несколько семейств работников, занимающихся раскапыванием медной руды, отстоящей мили полторы от городка, или как хотите его назовите. На этих заводах работают слишком 300 человек, но большая часть из них бобыли и квартируют под открытым небом, находя это несравненно более соответствующим со своими средствами

Едва пришлось иметь дело с людьми, золотые мои мечты разлетелись как дым. Люди не умеют обманывать там, где это им невыгодно. Для того, чтобы мучиться голодом и сохранять при этом приличную важность лица, нужно быть испанцами, то есть добровольно наложить на себя это бремя. Нищета, отчаяние кладут на все человеческие лица совершенно особенный отпечаток, странно действующий на всех без исключения добродетельных буржуа. Какой нибудь Мирес смело будет смотреть в глаза государственному прокурору, но он отвернётся, едва увидит на дороге пролетария. А если нечаянно глаза его встретят этот неприятный предмет, он очень дурно переварит свой обед или завтрак

При первом взгляде на двух-трёх рудокопов, спокойно стоявших у дверей единственной кофейни Монте-Катини, я понял, что не умер ещё феодализм в горах под Вольтеррою. За то он так замаскировался, что его узнать нельзя было