Так бедный столяр — как говорится — заблудился между двумя соснами
В темноте, где-то над его головой, муха в паутине однообразно бесконечно ныла и жужжала, всё тоньше и жалобнее. И ему иногда казалось, что это не муха, а сердце его ноет, бьётся и замирает в паутине, из которой нет выхода
Наконец стало светать. Верзила не без тайного опасения взглянул на своё тело и увидел с радостью, что оно нисколько не изменилось за ночь. Он смотрел внимательно на жилистые руки с веснушками, на каждый палец, на каждый волосок, и убеждался, что это руки, несомненно, Верзилы, и ноги его и грудь. Он ощупал на щеке своей родинку, и родинка была Верзилина. Всё это его несколько ободрило
«Может-быть, — подумал он, — вместе с окаянною ночью рассеялись и дьявольские чары. Только бы мне увидеть знакомого человека, который знает меня в лицо и скажет всем, что я — Манетто, а не Маттео. Тогда сейчас же всё объяснится, и меня выпустят»
Между тем должники проснулись и опять заговорили весело, продолжая называть Верзилу — Маттео, что, впрочем, было не удивительно, так как среди них никто с ним раньше не был знаком
Он вышел на двор, стал к небольшому окну, проделанному в тюремной двери, и начал смотреть, ожидая с нетерпением, не пройдёт ли мимо кто-нибудь из знакомых. К зданию торгового суда, соединённого в те времена с долговою тюрьмою, подошёл один знатный флорентинский юноша, по имени Джиованни ди Мессер Франческо Ручеллаи, который участвовал в шуточном заговоре, составленном Филиппо сэр ди-Брунеллеско. Джиованни, хороший знакомый Верзилы, недавно заказал ему резной балдахин из дерева для Пречистой Девы Марии. Ещё намедни заходил он в мастерскую столяра, просил поскорее кончить работу, и Верзила обещал, что дня через четыре балдахин будет готов. Проходя к торговому суду по узкому переулку мимо долговой тюрьмы, Джиованни взглянул в окошко и увидел столяра лицом к лицу. Верзила тоже посмотрел и рассмеялся: тогда Джиованни с удивлением, как будто прежде никогда его не видывал, произнёс:
— Чего ты смеёшься, любезный?
— Так себе смеюсь, ваша милость, — молвил добродушный Верзила, надеясь, что Джиованни сейчас его узнает. — Скажите мне, пожалуйста, не знаете ли вы некоего столяра Верзилу: его мастерская на площади Сан-Джиованни.
— О, да, — ответил Джиованни, — я его знаю. Мы с ним друзья, и я сейчас отсюда иду в его боттегу, чтобы поговорить насчёт одного заказа
Когда Верзила услышал эти слова, увидел, что Джиованни смотрит ему в лицо и не думает узнавать, то сердце у него так и ёкнуло, ибо он понял, что и при свете дня злые чары продолжают действовать и отнюдь не рассеиваются, как он сперва надеялся. Мало было ему радости в том, что самому себе казался он прежним Верзилою, если лучшие друзья всё-таки принимали его за другого
— Не окажете ли вы мне одной услуги, мессэр? — продолжал Верзила вежливо, преодолев смущенье. — Вы ведь сейчас идёте в мастерскую Манетто: передайте же ему, что здесь, в долговой тюрьме, находится один из старых друзей его, что он просит Манетто забежать сюда на минутку, чтобы переговорить о важном деле.
Джиованни ещё раз пристально посмотрел в лицо Верзиле, едва удерживаясь от хохота.
— Хорошо, я с удовольствием исполню вашу просьбу, — молвил он и пошёл по своим делам.
А Верзила остался у тюремного окна и, едва не плача, говорил себе так:
— Конечно, теперь не может быть никакого сомнения: я превратился в Маттео. О, да будет проклят день рождения моего! Ежели я открою то, что со мною произошло, люди назовут меня глупцом, уличные мальчишки будут указывать на меня пальцами. А если промолчу, то могут произойти ещё тысячи недоразумений таких же, как вчера вечером, когда меня задержали… И в том и в другом случае будет мне плохо… Посмотрим, однако, придёт ли сюда Верзила… Ежели придёт, то я расскажу ему всё, и увидим, что значит эта притча