Паоло с трудом удержался от смеха, и эта великолепная, истинно флорентинская шутка, в которой он узнавал руку большого мастера, каким и был на самом деле строитель Филиппо ди-сэр-Брунеллеско, доставила ему не малую утеху
— Не ходи в свой дом, — посоветовал он Верзиле, — ступай за теми, которые считают себя твоими братьями. Слушайся их и делай, что они тебе скажут. Уж если, брат, на то пошло, то теперь главное — окончательно и, так сказать, чисто-начисто превратиться в Маттео, чтобы в тебе от Верзилы и духу не осталось
Верзила покорно, но тяжело вздохнул: ему было жаль себя; как-никак, а он всё-таки любил Верзилу: ему казалось, что этот новый столяр Манетто ни за что не окончит, как следует, начатого херувима в раме из чёрного дерева и, пожалуй, перепортит всю работу. Он готов был плакать от грустной нежности к старому Верзиле
Наступил вечер, пришли братья Маттео и сделали вид, что удовлетворяют кредитора, уплачивают тюремной кассе и получают расписку. Тогда нотариус встал, взял связку ключей, подошёл к двери и спросил в окно:
— Кто из вас Маттео?
Верзила выступил вперёд и произнёс:
— С вашего позволения, мессэр, я самый и есть Маттео…
Нотариус посмотрел на него пристально и сказал:
— Вот эти твои братья уплатили долг: ты свободен, Маттео.
И он открыл ворота тюрьмы, выпустил Верзилу и молвил:
— Ступай с Богом!
Так как было уже темно, то мнимые братья поскорее повели его в свой дом у Санто-Феличита, в переулке, как раз там, где подъём в Сан-Джиоржио. Они вошли с ним в комнату нижнего этажа, вровень с землёю и сказали:
— Посиди-ка здесь до ужина, Маттео
И притворились, что делают так, не желая пускать сына на глаза больной матери, чтобы не расстраивать её на ночь
Один из братьев остался посидеть с Верзилою, а другой тем временем пошёл к приходскому священнику Санта-Феличита, их духовному отцу, который был немного простоват, но человек прекрасный. И брат сказал ему так:
— Я прихожу к вашей милости с полным доверием, как это водится между добрыми соседями. Надо вам сказать, что нас у матери трое братьев, из которых одного зовут Маттео. За некоторые неуплаченные долги посадили этого самого Маттео в тюрьму, и заключение, должно быть, так сильно подействовало на него, что мы боимся, не сошёл ли он с ума. Впрочем, у него только одно больное место, а во всём остальном он ещё прежний Маттео: он, видите ли, вообразил, что превратился в другого человека, и ни за что не хочет отказаться от этой нелепой мысли. Слыхали ли вы когда-нибудь о такой странной выдумке? Маттео утверждает, что он более не Маттео, а столяр Верзила, у которого боттега на площади с церковью Сан-Джиованни, а дом недалеко от Санта-Мария-дель-Фиоре. И в этом мы не могли его разубедить никакими доводами, а потому поспешили взять из тюрьмы, привели домой, посадили в отдельную комнату, чтобы по городу не начали говорить о сумасшествии, тем более, что он ещё, может-быть, и придёт в себя: ибо вы ведь знаете, кто раз по этой дорожке прошёлся, на того потом всегда смотрят как-то косо, если даже к нему и вернётся рассудок. Кроме того, мы не хотели бы, чтобы наша мать узнала о его помешательстве: из этого могут выйти неприятности. Женщины так легко пугаются, она же старая и больная. А потому и решили мы просить вашу милость — из сострадания к нам, зайти в наш дом, чтобы поговорить с братом и попробовать, нельзя ли как-нибудь разубедить его в этой нелепой мысли. За услугу были бы мы вам по гроб благодарны