Верзила, не только услышав свой собственный голос, но и видя во всём, что произносил этот голос, отражение своих затаённых мыслей и чувств, как в зеркале, не мог притти в себя от изумления и думал:
«Это ещё что такое? Не чудится ли мне, будто тот, кто там у двери — я сам, и будто он мне же, моим собственным голосом, рассказывает, что Филиппо только что был у меня в мастерской, когда пришли сказать, что тётка его заболела?.. И кроме того, он разговаривает с монной Джиованной. Экая пакость! Видно, со мной творится неладное. Голова совсем кругом пошла…»
Верзила спустился с двух ступенек крыльца и немного отошёл, чтобы крикнуть в окна дома. В это же время, приблизился к нему, как было условлено, знаменитый флорентинский скульптор Донателло, создатель бронзовой статуи Иоанна Крестителя, тоже искусный насмешник, участвовавший в заговоре, друг Верзилы. Как бы случайно проходя в сумерках, Донателло взглянул на него и сказал:
— Доброй ночи, Маттео!
— Не Маттео, а Манетто, — крикнул ему Верзила.
Но Донателло, не останавливаясь, быстро прошёл и сказал, как будто не расслышав:
— Да, да, — я зайду к тебе завтра поутру, Маттео, — и скрылся во мраке.
— Фу, ты, пропасть! — воскликнул Верзила, — сговорились они, что ли, называть меня Маттео! И померещится же человеку этакая дрянь. Надо пройтись, освежиться, и главное — не думать об этом. Тогда всё пройдёт. А то, чорт возьми. Этак ведь и спятить не мудрено…
И Верзила, понурив голову, медленными шагами удалился от своего дома. Стемнело. Улицы опустели. Ночь была безветреная, жаркая и душная. Как это нередко бывает в Тоскане летом, землю сжигала засуха. Перепадали капли скупого дождя, но прекращались, и бледное, изнеможённое небо не имело силы разразиться грозою. В эту ночь над холмами Фиезоле громоздились тяжёлые тучи, и, как судорожные крылья подстреленной птицы, бледные зарницы трепетали беззвучно и безнадёжно над черепичными кровлями домов. Чёрный мрак был жарок и душен, как чёрный мех, и от него веял такой же запах, как летом от меховой шубы. Слабый дальний гром напоминал глухие раскаты злого, сумасшедшего, тихого смеха. Кровь ударяла в виски, нечем было дышать
Верзила остановился, чтобы отереть пот с лица. В это время из подворотни выскочила и шарахнулась ему в ноги чёрная кошка. Он задрожал, побледнел, ибо был суеверен, и, перекрестившись, начал бормотать: «Ave Maria». A кошка или, может-быть, ведьма, отвратительно мяукнув, скрылась
Верзила слышал, как сердце у него в груди колотится тяжкими, мерными ударами, точно молот о наковальню. Вдруг в мёртвой тишине донёсся издали, должно-быть, из предместья Сан-Сеполкро, протяжный, зловещий вой собаки
«Поскорей бы домой, — подумал Верзила, — да в постель, да головой под одеяло. А то эта ночь — не хорошая, не благословенная… В такую ночь всякая нечисть по земле шляется…»
На душе его было скверно. Ему хотелось не то плакать, не то кричать и бить кого-нибудь, а лучше всего зарыться в холодную, сырую землю, как слепые кроты зарываются, и там замереть так, чтобы никто его не видел и не слышал
Он вернулся на площадь Сан-Джиованни, где находилась его боттега. Здесь было легче дышать. Верзила поднял голову и увидел меж туч, вверху, открытое небо и робкие звёзды. Он обрадовался им. Оттуда сверху, как будто от звёзд, веяло тихое, едва уловимое дуновение неземной свежести