Из слов Валерио я узнал, что он безумно влюблён в Клементину, племянницу известного кастрата Кальяни, который во чтобы то ни стало хочет выдать её за графа Парабоско, смешного и надутого старого мота. Родители же самого Валерио хлопочут о его браке с синьорой Риди, почтенной и богатой вдовой, но которая совершенно ему не нравится и сама не чувствует к нему расположения, считая его за пустого и легкомысленного человека
— Я в этом её не разубеждаю; наоборот, делаю всё возможное, чтобы этот брак был ей не по душе. Меня бесит не она и даже не мои родственники, а эти две чучелы: граф и синьор Тизба. Вы себе не можете представить, до какой степени они несносны своим чванством и смешною манерностью. Я очень рад, что в вас я найду друга, который может мне помочь! —
Он крепко пожал мне руку и сказал, что я всегда могу рассчитывать со своей стороны на его помощь и содействие
Положительно, я приобретаю друзей совершенно мимоходом. Или во Флоренции люди очень склонны к дружбе, или в моей наружности есть что-то располагающее. Дома меня не ценили, но ведь всем известно, что для отечества не существует пророков. В таком расположении духа я решил купить себе новые туфли с бантами и отправился к господину Кальяни. Тот встретил меня весьма радушно, стал сейчас же рассказывать о своих сценических успехах, томничать, ворковать и закатывать глаза, как вдруг с улицы донёсся звук настраиваемых скрипок
— Серенада! клянусь честью, серенада я не отпираюсь: известность имеет свои прелести! —
Он открыл жалюзи, скрипки явственнее слышались, но не начинали играть ещё, как следует. Мы оба подошли к окну. Оказалось, что музыканты совсем уже расположились было играть, как вдруг из за угла появилась другая партия, которая стала гнать первых, уверяя, что перед этим домом должны играть именно они, вновь пришедшие. Сначала перебранивались, потом пустили в ход камни мостовой, смычки, футляры от инструментов и, наконец, самые скрипки. В доме всё было слышно от слова до слова. Г. Кальяни в необычайном возбуждении кричал из окна: «так их, бей, молодцы, вправо, вправо!» — как вдруг будто что вспомнив, закричал на всю улицу:
— Кому послана серенада? —
— Синьорине Кальяни Клементине.
Певец быстро захлопнул окно и повернувшись ко мне, произнесла пренебрежительно:
— Пустяки! эти молодые люди всегда устраивают собачью свадьбу и кошачьи концерты из за первой юбки! —
Я не посмел ему напомнить о приятностях славы, тем более, что в комнату вошла синьора Клементина, на которую опекун сейчас же и набросился.
— Что это за шум? — спросила она, входя. —
— Что это за шум! святая невинность! Это вам лучше знать, что это за шум. Ваши обожатели дерутся. Нет того, чтобы подумать о больном дяде, который вас содержит и который может каждую минуту умереть! Вы не подумаете, какая это будет потеря для искусства! Вам всё равно, только бы была орава любовников. Змея! —
— Какая орава любовников? в уме ли вы? вы сами мне навязываете разных дурацких женихов, графа Парабоску и т.д.
— А Прокаччи кто тебе навязал? тоже я, скажешь?
— Валерио тут ни при чём.
— Как ни при чём? Я тебя лишу наследства! —
— У меня есть свой капитал, если вы его не расстратили.
— Дерзости!? —
— Вы потеряете голос.
— Да, я потеряю голос, я обнищаю, я умру и ты будешь виновницей! —
— Не срамитесь, на улице всё слышно.
— Пусть слышат! Я никого не боюсь. —
— Вы — смешны!
— Кто — я — смешон? Палку, палку мне сейчас же! В передней за ларём, налево в углу толстая палка! — визжал Кальяни. С улицы доносился уже лязг шпаг и крики о помощи. Я поспешно спустился с лестницы, желая узнать, не ранен ли Валерио, но меня сразу так толкнули в бок, что я попал в соседний переулок, по которому и побежал домой
Глава 5-я
Так я и не видел г. Прокаччи, к которому так быстро почувствовал искреннее расположение и преданность. Дело в том, что после того дня Валерио исчез и никто не знал где он. Можно было бы подумать, что его убил граф Парабоско, если бы Клементина не сохраняла полного спокойствия, конечно, невозможного в случае смерти Валерио. Прошло дней пять; я узнал, посетив ещё раз синьору Риди, что пленившая меня госпожа — не более, как служанка синьоры Сколастики, у которой, как часто бывает у святых женщин, была одна из самых распущенных дворней города. Должен сознаться, что это открытие нисколько не уменьшило в моих глазах её прелестей, — наоборот, даже как-будто увеличило их, показав их более доступными. Наконец, она, мне назначила свиданье, но почему то не у себя в комнате, не у меня в гостинице, но, вероятно, соблазнившись тёплой погодой, за городом в роще.
— У хижины анахорета, — заключила она.
— Какого анахорета? Разве такие существуют в наше время?
— А то как же? разве ты не знаешь, что совсем на днях появился около города отшельник и молва уже успела раструбить о его святости. Но он бежит от людей, что ещё более привлекает к нему последних
Я ничего не слышал об анахорете, но согласился придти вечером в рощу