Юр. Юркуну
I
Флоренция встречала Филумену Барди не только как знаменитую артистку, но как свою уроженку, свою дочь, которая в своём произношении, в своих чертах, правильных и прелестных, с лёгкой суховатостью, носила доказательство, что она — коренная флорентинка. И этот особенный, задушевно-отеческий оттенок овации, казалось, был понят и приезжей актрисой, — никогда ещё так свежо, так любовно, так приветливо не расцветал её талант в бессмертных стихах Шекспировой «Ромео и Джульетта»; никогда с большею радостью, почти детской, не выходила она на вызовы; нигде цветы, которыми её забрасывали, не казались ей такими милыми, такими благоухающими, и толпа, наполнявшая театр Пергола, представлялась ей многочисленнее и блестящее нью-йоркской и парижской публики; — никогда она не была так молода, даже при начале своей карьеры, двадцать лет тому назад, — так что крики «bambina benedetta» (благословенное дитя!) не казались странными. Кажется, могла бы она привыкнуть к восторженному неистовству зрителей, а между тем, у неё закружилась голова (не в переносном смысле, а в буквальном, так что она даже остановилась, опершись на руку своего импрессарио), когда она пробиралась через толпу, словно праздничной церкви, к автомобилю
Машина могла итти только тихим ходом, шоффёр тщетно трубил несколько раз начало всё той же мелодии, народ не расступался, руки с цветами и без них цеплялись за края экипажа, вдали бросали шляпы, носовые платки и скомканные газеты. До собора ехали полчаса
Наконец, можно было усилить скорость
Филумена подняла лицо к тёмному небу и молча слушала похвалы своего импрессарио, своего друга, пожилого англичанина и маленькой Вероники Гибо, сопровождавшей её во всех поездках, играя небольшие роли и помогая одеваться премьерше. Говорили, что импрессарио, главным образом, потому уверил Барди, будто она не может обойтись без услуг Вероники, что он сам не переносил разлуки с весёлой статисткой
— Никогда я не была так счастлива, как сегодня, — проговорила Филумена, — это оттого, что я — флорентинка. И я чувствую себя такой бодрой: ни малейшей усталости, ни лени! Сердце, голова, нервы — свежи, как в шестнадцать лет.
— Да вам и есть всего шестнадцать лет, дивная наша Джульетта! — льстиво проговорила Гибо, целуя Филумену в плечо.
— Я охотно сейчас готова играть снова, скакать на лошади, отправляться в Америку!
— Мы и так через две недели должны будем туда отправиться. Но я советую вам не очень храбриться и не рисковать. Несмотря на ваш гений, вы можете устать, как всякая женщина.
— Синьор Цампьери прав, — заметил англичанин, — не следует бравировать.
— Какие вы скучные, господа, будто няньки! Надеюсь, я могу поужинать в ресторане, — это не будет «бравадой» — не правда ли?
— Мы к вашим услугам!..
Филумена снова задумалась, как вдруг на её колени упала роза. Почему-то актриса не вскрикнула, а ждала, что будет дальше. Мотор шёл полным ходом. В полумраке из-за борта коляски показалась рука со вторым цветком. Барди быстро схватила эту руку
— С нами кто-то едет!
Все посмотрели на неё, не понимая, в чём дело.
— Там кто-то есть: вот его рука, вот цветы.
Англичанин, посмотрев в окно, произнёс:
— Это не хулиган. Успокойтесь. Вероятно, поклонник.
Экипаж остановился. На подножке сидел скрючившись, без шапки, молодой человек.
— Кто вы?
— Меня зовут Карло д’Орсо.
— Почему же вы так странно едете, так ведёте себя?
— Я хотел вам передать эти розы. На подножке не так удобно, как я это думал.
— Представляю себе! Нужно быть специалистом… не для того, чтобы передать розы таким образом, нужно быть очень милым молодым человеком. Я вам благодарна за цветы, я принимаю их, но с условием: вы поедете с нами ужинать. Конечно!
— Милая девочка! — прошептала Гибо.
— Простите, но я без шляпы.
— Ничего, мы пойдём в кабинет, вас никто не увидит. Ну, что же, согласны, синьор Карло? А то берите ваши розы обратно.
— Согласен?! Я умру от счастья.
— Может быть, и не умрёте! — говорила Филумена, усаживая д’Орсо между собой и Вероникой.
— Сегодня Джульетта резвится, — заметил импрессарио.
— Сегодня ей шестнадцать лет! — продолжала Гибо, — не правда ли, синьор Карло?
— Она — божественна! — ответит тот
II
При более ярком свете незнакомец оказался почти мальчиком с открытым, простым лицом, хорошими манерами, застенчивым и милым. Филумене было приятно видеть его глаза, влюблённо прикованные к малейшему её движению, но она всё более убеждалась, что новый гость почти стесняет их компанию. Вообще неразговорчивый англичанин, совсем онемел, импрессарио заученно рассуждал об океанской поездке, Вероника льстила и восхищалась молодостью Филумены, которая уже не чувствовала себя девочкой, а будто исполняла какую-то не особенно любимую роль. Карло был влюблён, почтителен и молод, т.е. обладал тремя свойствами, вполне оценить которые можно только в довольно зрелом возрасте. А так, он казался милым ребёнком, не будучи даже забавным