Между тем как умбрийская школа старалась уловить формы небесной красоты, святости и непорочности, тайные чувства, одинокие молитвы и аскетические восторги отшельников, — Гиберти, Донателло и Мазаччио повествовали о подвигах основателей и учителей веры, славили их правдивые отношения к людям, самопожертвование в виду народных бедствий, бесстрашие перед личными врагами и тиранами, презрение к опасностям, твёрдость среди мирских искушений. Кроме Фра Беато, который, подобно умбрийским мастерам, был особенно силён в изображении страдательных фигур и немых групп, — все флорентинские живописцы подмечали и схватывали до малейших оттенков деятельные качества души, игру человеческих чувств, борьбу страстей, контрасты характеров. Библейские лица носят у них натуральный, иногда весьма обыкновенный тип, но за то производят впечатление живых людей, исполненных любви к ближнему, принимающих участие в страданиях и радостях человечества. Как эстетические идеалы, они не поражают вымышленною, изысканною красотою, но как нравственные образы, как общественные деятели, безукоризненны. Каждая черта их физиономии одушевлена и высказывает глубокую мысль, сильное чувство или энергическую волю; их жесты и движения искренни и благородны; самая поступь проникнута достоинством и величием. Заметно, что они взяты из доблестной среды. Под видом апостолов и мучеников флорентинские мастера нередко выставляют великих и достойных людей своего города: лучшего способа почтить память предков тогда не знали, как сделать их участниками или свидетелями библейских событий. Кроме того обычай дозволял заказчику и самому мастеру изображать себя, своих покровителей, наставников, родных и друзей, на обетных иконах и фресках, отдельно в благоговейных позах, или между зрителями
Таким же возвышенным характером отличаются женские идеалы флорентинской школы. За исключением Филиппа Липпи, никто из старых мастеров не поклонялся, как кумиру, чувственной красоте. В лицах Евы у Гиберти и св. Екатерины у Мазаччио возведена в перл создания девственная невинность; на изображениях Богоматери у Анджелико и Луки делла-Роббия блистают все совершенства чистой и любящей женской души; Донателло придаёт своим праведницам достоинство и строгость римских матрон. Вообще эту благородную школу трудно упрекнуть в нескромных порывах фантазии, в умышленном оскорблении приличий и в наклонности к сладострастным изображениям. Даже в XVI стол., когда вкус публики испортился и прочие школы подавали дурные примеры, главные её представители твёрдо держались своего серьёзного направления; всего менее приходили в голову пошлые мысли старым мастерам. По их понятиям, искусство должно было учить, а не забавлять и тешить народ. Воспроизводя действительную жизнь, они отмерили сами для себя, с помощью здравого смысла и деликатности, ненарушимые границы свободы. Животные инстинкты и отправления человека имели в их глазах гораздо меньше интереса и цены, чем разумные, нравственные и сердечные качества его природы. Все свои усилия они устремили к тому, чтобы проникнуть в этот неведомый мир. Но было-бы ошибочно заключить отсюда, что старые мастера не хотели ничего знать, кроме добродетелей. Они выводили на сцену людские пороки также часто, как и новые художники, только не прикрашивая изяществом их наготы, иногда с простодушной мыслью о предостережении против греха, чаще без всякой затаённой мысли. Фарисейство или ханжество было столько-же далеко от них, сколько упоение чувственною грязью и непристойностями
Неудивительно, что старые мастера, понимавшие так высоко своё призвание, имели большой вес и были окружены почётом во Флоренции. Между тем, по своему общественному положению и быту они ничем не отличались от простых работников и не пользовались сословными привилегиями. До какой степени некоторые из них были бедны и бескорыстны, мы упоминали прежде. Случаи избрания зодчих и скульпторов в члены синьории встречаются редко, как и примеры их возведения в высшие гильдии; для этого требовались особые заслуги или отличия перед государством*; даже к средним гильдиям были приписаны, по происхождению и роду занятий, немногие мастера; прочие были членами так-называемого общества св. Луки
[* Так Брунеллески и Гиберти достигли этих высоких почестей уже к концу своей жизни]