Нигде мастерам не приходилось слышать против себя столько насмешек и злых острот, как во Флоренции; но на ряду с шутками и гораздо в бòльшем количестве расходились по городу умные замечания и разборчивые приговоры. Мастера нередко испытывали на себе скаредность купечества, даже сносили от черни и уличных мальчишек неприятные прозвища за свои ошибки и неудачи, но, если производили что-нибудь великое, смело рассчитывали на успех. Флорентинский народ приветствовал создания гениальных людей общим и неподдельным восторгом. Этот восторг выражался стихотворениями, лавровыми венками, праздниками, торжественными процессиями, и, что всего дороже — искренним участием к дальнейшей судьбе и деятельности художника*. Однажды составив себе имя и репутацию, он мог смело идти вперёд: завистливая посредственность боялась вести против него интриги и подкопы
[* У Вазари помещено между прочим множество сонетов, надписей, эпитафий, посвящённых мастерам Флоренции, или написанных в честь новой картины, статуи и пр. Частью сами мастера отвечали на восторг публики стихотворениями. Многие из них, как известно, были замечательными поэтами]
Эти средства, беcсильные при свете и гласности, были пущены в ход позже, когда установилась система оффициального покровительства искусству, когда мастера были принуждены заискивать милостей при дворе и у влиятельных лиц. Меценатство Козьмы Медичи можно рассматривать, как первый шаг к новой системе. К счастию, оно не повредило разом свободе творчества, так как имело характер простой рекомендации и заступничества, а не самовластного вмешательства. Козьма отдавал исключительно своим любимцам те работы, которые сам же оплачивал, — да при случае ходатайствовал за них перед своими друзьями
Что-же касается до работ, предпринимаемых общиною, гильдиями и независимыми корпорациями, — здесь господствовала система открытого состязания, которая не только мешала мастерам глохнуть и предаваться апатии, но в высшей степени изощряла их изобретательность и поддерживала между ними благородство и прямоту отношений. Вполне уверенные, что во Флоренции талант и труд всегда одержат победу, они покорялись безропотно справедливому приговору тамошней публики и ценили его выше всяких почестей. Так Донателло, засыпанный в Падуе деньгами, похвалами и лестью, не захотел поселиться навсегда в этом городе: ему было душно вне Флоренции. «Дома, — писал он, — хотя и видят недостатки в моих произведениях, но за то беспрестанно подвигают меня вперёд к новым трудам!» Он, очевидно, привык к публичному соревнованию, как рыба к воде, и понимал, что оно ему нужно и полезно
В самом деле, чтò значит художник без достойной его публики? Чем приходится ему быть там, где он не имеет нравственной опоры в просвещённом обществе? Подёнщиком прихоти, слугою богача или, чтò ещё печальнее, чиновником. Этой тяжкой участи флорентинские мастера избегали дома, где над ними не было другой власти, кроме народа, другого закона, кроме публичного состязания, другого авторитета, кроме приговора сведущих и преданных искусству людей. Пока эти условия не изменились, даже иноземцы чувствовали притягательную силу Флоренции и находили здесь для себя широкий простор и приволье. Молодым мастерам она служила школою; зрелым открывала возможность развивать и совершенствовать таланты. Кто работал из-за денег, тот напрягал усилия, чтобы получить самые дорогие заказы; кто имел высшие побуждения, заботился о том, чтобы создать или увеличить свою репутаций. В самом воздухе Флоренции, по словам Вазари, было что-то электрическое. Мастера невольно подчинялись его влиянию и наперерыв друг перед другом искали чести и славы. Никто из них не хотел быть похожим на соперника; каждый стремился превзойти самого себя. «Кому нравится застой и рутина, пусть едет вон отсюда! восклицает тот-же историк: — Флоренция, как время, рушит и уносит всё, чтò клонится к упадку»