Шли к выходу из Палаццо Питти. Шли, устало озираясь, ничего уже не видя, не воспринимая, кроме бесформенных цветных пятен в толстых золотых рамах
А уж насмотрелись мы перед этим! Больше, чем способна вместить самая жадная, самая ёмкая душа. Расплывались, совмещаясь в памяти, лица рафаэлевских Мадонны в кресле и Донны Велаты. И теперь уже трудно было вспомнить, что именно поразило благородством, мягкостью красок: не то тициановская «La bella», не то мадонна Филиппо Липпи… А ещё были полотна Тинторетто, Андреа дель Сарто… И тоже все самые, самые знаменитые…
В общем, это напоминало пытку. Будто тебе, изнемогающему от жажды, одну за другой, в быстрой смене, подносят чаши с освежающим напитком
Но, едва успеваешь пригубить, как чашу отнимают. И сейчас же дают пригубить другую, третью, десятую, сотую. Как будто и пьёшь, но жажда остаётся неутолённой
Мы были перенасыщены виденным, как бывает перенасыщен соляной раствор. Если бы из этого перенасыщенного раствора образовался кристалл, то был бы это тусклый кристалл усталости, смутной неудовлетворённости
Нас подгонял железный голос руководительницы группы. Она не знала пощады. Не признавала никаких отклонений от программы.
— Скорей, скорей! Не отставайте! До обеда нужно успеть в Санта Кроче!
И тут случайно бросился мне в глаза мужской портрет. Он висел над дверью, ведущей из одного зала в другой. Раньше я как-то не заметил его. Он терялся среди всего прочего, знаменитого. А сейчас вдруг заметил: луч солнца из окна падал прямо на него
Под портретом табличка:
«Джусто Сустерманс. Чемоданов Иванович. XVII в.»
Кто это? Гид смотрит, пожимает плечами. Какой-то русский. Семнадцатый век. Купец или посол…
— Скорее, скорее! Не отставайте!
Всё-таки я отстаю
Поясной портрет мужчины с грубым мужицким лицом. Диковато косящий, настороженный взгляд. Жёсткая чёрная борода. Высокая меховая шапка. Кажется, именно такие назывались «горлатными»
Кстати сказать, как я узнал потом, на этот портрет обратил внимание в своё время Пётр Ильич Чайковский. Весной 1890 года, отдыхая от работы над «Пиковой дамой», он однажды провёл в галерее два часа, рассматривая старинные портреты «всевозможных принцев, королей, пап и разных исторических лиц… Отыскал там превосходный портрет — Iwan Principe Czomodanoff, ambasciatore Moscovita. Как живой!..»
Чемоданов?.. Чуднáя для семнадцатого века фамилия. И вдруг осенило, вспомнилось: ну конечно же — наш посол времён царя Алексея Михайловича!
И уже по-новому смотришь на портрет. Вот куда занесло тебя из Москвы, Иван Иваныч!.. Словно томясь, тоскуя, он косо глядит из рамы в окно
За окном, в отдалении, потемневшие от времени черепичные старых домов. Кипарисы, глянцевитая листва магнолий, желтизна платанов — сад Боболи
Всё это мог видеть и, конечно, видел наш стародавний соотечественник. И дивный купол Брунеллески видел. И волшебную кампаниллу Джотто, и «райские» двери Баптистерия. И башню с часами Палаццо Веккьо видел, и площадь Синьории, и арочные мосты над Арно. Словом, всё, что составляет бессмертное очарование Флоренции
Иными глазами смотрел на то, что ныне восхищает, радует нас, русский этот человек три с лишним века назад. Было ему, наверно, одиноко, беспокойно здесь, в богатом, блистательном, малопонятном, а чем-то даже и враждебном ему мире. И может, вспоминал под магнолиями Боболи о шелесте берёз, о галочьих стаях над погостом, о вечерних синих сугробах снега, о сытом, утробном тепле деревянных хорóм с резными коньками на кровле, с мутными окошечками…