Произнесены речи. Да нет, какие речи? — слова дружбы, привета, обращённые к нам. От нас говорил человек, поднявшийся со своего места за столом, опираясь на костыли — проклятая память войны! Он сказал: никогда не должны наши народы стоять друг против друга на линии фронта. Тихо было в наполненной людьми комнате, — когда он говорил, стоя, опираясь на костыли. Только внизу глухо бушевал джаз и за раскрытыми окнами шумел усилившийся дождь…
Произнесены речи, разговор стал общим
Сквозь лёгкий туманец табачного дыма смотрел я на оживлённые лица, старые и молодые, мужские и женские. Следил за выразительной жестикуляцией, вслушивался в слитный гул голосов, взрывы смеха, звон сдвигаемых стаканов
<…>
И я опускал правую руку в карман пиджака, бережно ощупывал лежавший в нём крошечный значок. На нём были изображены два знамени, наложенные одно на другое. Верхнее — красное, с серпом и молотом, с золотой звёздочкой и тремя буквами: — PCI — Partito Comunista Italiano. Из-под него виднелось зелёно-бело-красное национальное знамя Италии. Значок Коммунистической партии Италии, выпестованной Антонио Грамши и Пальмиро Тольятти, — почти двухмиллионного отряда борцов, которых не сломили двадцать лет фашистской диктатуры, которые возглавили движение Сопротивления и которые ныне, в трудные дни схватки труда и капитала, ведут за собой миллионы простых людей Италии в их борьбе за справедливость, свободу и жизнь…
Значки роздал нам, гостям, секретарь районного отделения компартии, пожилой коренастый человек с усталым лицом и тихим голосом. Он просто, душевно сказал несколько слов о нерушимой дружбе, связывающей советский и итальянский народы. И во здравие этой дружбы поднял полный стакан вина, проследив, чтобы и у всех были полные стаканы. Мы все как бы обнялись в эту минуту — хозяева и гости
Тогда-то, наверно, нам и стало «как дома». И мы стали «своими»
Немолодая, с сильной проседью в пышных чёрных волосах синьора, — она работает в мастерской кожаных изделий, замечательных изделий из тиснёной кожи, которыми славится Флоренция, — макая печенье в вино, рассказывает мне на невероятной смеси французского и итальянского и на языке жестов, что младший её сынок — талантливый резчик по дереву. Какой радостью будет для него русский подарок! Она достаёт из старенькой сумочки небогатый наш «сувенир» — всё тех же деревянных мужичка с медведем, стучащих молоточками. И я рассказываю ей, что мой старший сын, студент, тоже увлекается резьбой по дереву. «Ах, синьор! Дети, дети… Так хочется, чтобы они были счастливее нас!» — «Да, синьора, очень хочется, чтобы наши дети были счастливы!»
И какой-то старик, коренастый, с хитроватым, морщинистым лицом фавна, хлопая себя по затылку, ударяя себя смуглым волосатым кулаком в скулы, в нижнюю челюсть, посмеиваясь, закатывая глаза, показывает, как однажды «приласкали» его в этом доме, когда в нём сидели проклятые чернорубашечники…
А потом мы увидели маленькое чудо: Фьоренцу
Мы пошли вниз, в тесноватый, тоже набитый людьми зрительный зал. На небольшой сцене оглушительно грохотал оркестр из четырёх человек. Конферансье, высокий разбитной парень в поношенном костюме и стоптанных ботинках, с микрофоном в руках, говорил что-то смешное. Из зала ему отвечали дружным смехом, аплодисментами. На стульях, сдвинутых к стенам, сидели почтенные старики и старухи. Больше же всего было здесь молодёжи: проводился конкурс на лучшее исполнение танцев