Эстетическая часть трактата Альберти во многом проникнута платонизмом. Очень многие положения его определяются платоническими и даже плотиновскими концепциями. Первое его эстетическое рассуждение исходит из положения, что красота доступна всем, [что нет человека настолько дурного и злого, которому не было бы доступно чувство прекрасного] но, вместе с тем, мнения о красоте совершенно различны: одному нравится одно, другому — другое. Но, помимо этого, восприятие красоты возможно благодаря «некоторому разумению, врождённому душе», которое даёт объективное познание красоты. Тут чрезвычайно характерно, с одной стороны, платоновское противоположение «знания» и «мнения», но, с другой стороны, Альберти прибавляет: «Откуда это чувство красоты у нас, я этого не скажу». Он уклоняется от ответа, потому что не хочет уходить в метафизику [и дальше он уже будет разбирать это явление, как данное.] Красота определяется именно как разумение, как акт познавательный
Из всей дальнейшей концепции прекрасного эта познавательная роль выступает всё ярче. Прежде всего, в чём Альберти видит красоту? Альберти чрезвычайно восприимчив к красоте природы. Это, конечно, явление чисто возрожденческое, это доверие к глазу, любовь к зрительному впечатлению [и появление факта эстетического как решающего.] Изумительно описание Альберти животных (у него есть целый трактат, посвящённый описанию лошади), ландшафта, человека: для Альберти смерть, страсть, преступление воспринимаются с точки зрения эстетической, как безобразие.]
Эстетическая струя очень характерна для XV века. Правда, по мере усиления феодальной реакции и в обстановке новых «дворов», возрожденческий эстетизм часто вырождается в простое эстетство, но важно то, что Альберти борется за идею красоты, которая в художественной культуре XV века была диалектическим коррективом к господствовавшим натуралистическим тенденциям. Альберти говорит: красота удивительнее в природе, чем целесообразность. В природе всё гармония, потому что природа стремится к совершенству. Гармония — абсолютный первичный разум, образующий природу, и вместе с тем причастный нашей душе и нашему разуму. При этом Альберти, как все теоретики и мыслители того времени, разделяет доктрину подражания природе. Следует отметить, что реализм в XV веке был делом не только теории, но и художественного стиля, стиля стихийно реалистического и подчас даже натуралистического. [Момент натурализма проходит через всё искусство XV века, но, наряду с натуралистическим отклонением, мы имеем основную реалистическую тенденцию: природа воспринимается не статично, а динамично и не частями, а как целое.] Но «подражание природе» для всей реалистической школы имеет смысл не копии, а творения по законам природы, т.е. для художника важна не natura naturata, a natura naturans [не сотворённая природа, а творящая природа]. Поэтому архитектура и музыка нисколько не менее близки природе, чем живопись и скульптура. Это и есть тот пункт, который для Альберти в конечном счёте разрешает проблему утилитарности, с одной стороны, и проблему прекрасного, с другой, потому что и то и другое создаётся по законам природы. Эта основная мысль сказывается ещё в характерном для Возрождения культе числа и пропорций. [Поскольку искусство познавательно, а в основе природы лежит число, постольку проблема числа и пропорции является решающей и для искусства и для науки. Леонардо это высказывает чрезвычайно ярко. Он говорит о пропорциональной гармонии, на которой строится мир, и которая обнаруживается глазу и слуху художника, и художник, улавливая эту пропорциональность, будет творить по законам природы. Если у Альберти это сказано и не так ясно, то, во всяком случае, это играет огромную роль в его теории.] Красота для Альберти — некая разумная гармония, при чём такая, что если что-либо изменить в ней или отнять от неё, целое пропадает. [В основе лежит представление об организме, о целом. Альберти прямо говорит: «здание — иначе живое существо». Он на этом постоянно останавливается. Он сравнивает отдельные части здания с органами живого существа, и это — не мёртвая схоластическая формула: она становится понятной, поскольку коренится в основе познавательной системы всей эстетики того времени]