Сергей Абрамович Ауслендер. Из «Последнего спутника»

Тщетно звонил и стучался в двери Миша. Очевидно, Второва не было дома, но это не огорчило его. Спустившись вниз, он кликнул случайного извозчика и, не торгуясь, сел. Извозчик в недоумении оглянулся, думая не пьян ли седок, так как Миша только улыбался и повторял: «поезжай, поезжай»

— Да куда же, барин, везти-то, — спросил извозчик
— Ах, да, — опомнился Миша и, подумав минуту, сказал: — Ну, конечно на Кирочную

Казалось Мише, что приветливее, чем всегда, поглядел на него толстый швейцар, приподнимаясь с своего кресла. Одним взмахом поднялся он по лестнице и когда нажимал кнопку звонка у выцветшей такой милой карточки: «Александр Николаевич Ивяков, профессор», сильно билось сердце и кружилась голова, — конечно, от быстрого подъёма

Дверь открылась. Мелькнула на тёмном фоне передней голубенькая кофточка и золотые косы вокруг головы
— Вы, вы, — прошептала Тата и вдруг, совсем неожиданно закинула руки, обняла Мишу и поцеловала быстрым, неожиданным поцелуем

Миша даже понять ничего не успел, как оказался один в темной передней, а по коридору стучали каблучки убегающей Таты
— Кто там? — ворчала старая нянюшка и, разглядев Мишу, закивала радостно. — Ах, это вы, Михаил Давыдович, пожаловали. А у нас уж беспокоились, что запропали. Таточка-то чего убежала, гостя в потёмках оставила

Сидя в кабинете Александра Николаевича и точный отдавая отчёт о своём путешествии, едва мог удержать Миша своё радостное волнение, едва мог припомнить в каком музее что видел, где был и где не был; одно знал, одно помнил: тёмную переднюю, нежные руки у своей шеи и быстрый лёгкий поцелуй, такой неожиданный, такой сладкий. Потом в столовой, когда встретились они и, опустив глаза, спросила Тата о путешествии равнодушным голосом, а углы губ дрожали не то от смеха, не то от волнения, вдруг загорелся Миша и, быстро ходя по комнате, заговорил о таинственной Венеции, о благоуханной, белой Флоренции, будто импровизировал вдохновенно, будто сон какой-то рассказывал.
Ободрительно улыбался Александр Николаевич; потемнели глаза Таты; пахли весенние гиацинты сладко и нежно, не напоминая тяжёлого благоухания роз и мимозы

— Браво, браво, — воскликнул Ивяков. — Да, вас не узнать. Вы возмужали, в вас чувствуется кровь, радость жизни. Ваши глаза блестят, щеки загорели. Вы уже не напоминаете мне худосочной изломанной девочки. Признаться, я очень боялся за вас, но Италия вас вылечила. Вы выпили из этого огненного кубка и возвратились к нам обновлённым, бодрым, светлым

<…>

Только на улице вспомнил Миша, что ожидают его в гостинице неприятное объяснение, упрёки, жалобы, слезы, и сделалось скучно и тоскливо

«Нужно всё кончить разом», — подумал он и прибавил шагу, чтобы скорее исполнить необходимое. В комнате было темно и только луна, падая пятнами на пол, диван, край стола освещала. Опять тяжело благоухали духи

— Это ты, — глухо спросила Юлия Михайловна и быстро, как бы проснувшись внезапно от тяжёлого сна, поднялась с кровати.
Миша повернул кнопку электрической лампы.
— Мы будем чай пить. Я купила твоих любимых пирожных, — деланно весёлым тоном сказала Агатова, закрывая глаза от внезапного света.
— Нет, я не хочу. Я уже пил, — ответил сухо Миша.
— Ты что-нибудь решил, — спросила после некоторого молчания Юлия Михайловна, перебирая чашки, приготовленные на столе.
— Я завтра переезжаю к Ивяковым, — ответил Миша.
— Ах, да, да, я так и думала. Ты женишься на ней. Она твоя невеста? — рассеянно как-то говорила Юлия Михайловна.
— Я не понимаю, что ты говоришь. Какие глупости. Просто мне удобнее у них, чем в гостинице. Ведь, ты тоже скоро уедешь, — бормотал Миша, потерявший всю свою уверенность.
— Ну, конечно, я уеду. Я уеду. Ведь, я только и просила тебя быть моим спутником в Италию. Нежным, последним спутником. Спасибо. — Она подошла и поцеловала Мишу в лоб; была спокойна и решительна.
— Конечно, я уеду. Не беспокойся. Всё будет хорошо. Я сейчас разберу наши вещи, чтобы не спутать. Ведь, поезд есть ночной?