Сергей Абрамович Ауслендер. Из «Последнего спутника»

То же чувство, которое не позволяло Мише отказаться от задуманной работы, мешало ему написать Юлии Михайловне, что всё кончено и Италии, которой так боялся и которую так ненавидел он, не будет, не будет

<…>

С. с той же скучающей улыбкой и умным печальным взглядом подошёл к Гавриилову.
— Поздравляю вас, — сказал он, взяв Мишу под локоть: — ваши картины имеют успех. Акеев написал статью о нашем кабаке и поминает вас. Но вы плохо выглядите. Устали? Когда же едете в Италию?
— Нет, нет, — пробормотал Миша.
С., будто поняв ужас Миши, крепко сжал его руку и тихо, но повелительно, сказал:
— Это невозможно. Вы должны. Я много думал о вас сегодня после того, как увидел ваши картины. Вы погибнете, если не победите этого. Завтра же начните хлопотать о паспорте, а через две недели получите деньги и поезжайте, но не один, слышите, вы должны погибнуть или победить! Я много думал о вас

Его слова становились бессвязными, он всё крепче и крепче сжимал Мишину руку. Миша слушал учителя как в тяжёлом бреду; на минуту Миша опомнился, взглянул на С.; тот был очень бледен и, видимо, сильно пьян, хотя ни улыбка, ни глаза не выдавали этого

<…>

III

На столе в кабинете Александра Николаевича Ивякова была разложена большая карта, лежали красный Бедекер* и несколько книг по археологии античного искусства XVI века, которыми благословил Александр Николаевич Гавриилова в дальний путь
[* путеводитель, названный по имени составителя наиболее распространённых немецких изданий такого рода, имел серийную обложку красного цвета (e.n.)]

Александр Николаевич расхаживал по кабинету, поглаживал бороду и то вспоминал эпизоды собственного дальнего путешествия, то с жаром начинал, становясь в позу, проповеднически говорить о каком-нибудь вновь открытом памятнике или картине, высказывал свои мысли о историческом и эстетическом значении их, горячился, как бы оспариваемый кем-нибудь, а потом переходил к практическим советам, где удобнее остановиться, с каким поездом откуда выезжать, причём Тата, справляясь в путеводителе, нередко вступала с ним в спор

Миша задумчиво разглядывал карту, далёкие города манили и страшили его. Он чувствовал себя ещё несколько слабым после недавней болезни и когда разглядывал этот бесконечный путь, моря, выкрашенные голубой краской, горы, реки, всё это сказочно-невозможное, что он увидит, у него кружилась голова; как будто он заглядывал в глубокую пропасть

— Из Флоренции вы непременно поезжайте в Сиену, — говорил Александр Николаевич, а Тата отыскивала Сиену в путеводителе и вычитывала все достопримечательности.
— Во Флоренции теперь уже весна и розы цветут. Мне недавно писала Анюта Дегтярева, — будто про себя промолвила Тата, а Миша вспомнил, что это последний вечер проводит он в этих тихих комнатах с свечами на столе, с замёрзшими окнами, в которые виднелись голые деревья Таврического парка, в последний раз видит эти милые, такие родные лица, улыбающееся, всё в благодушных морщинках лицо Александра Николаевича и серьёзное, будто отуманенное, личико Таты, и сжималось Мишино сердце тоскою разлуки, но таинственная Флоренция вся в розах влекла его воображение, он улыбался и чувствовал, что слезы туманят глаза

Подали пить чай. В столовой уже сидело несколько приятелей Микиных, два офицера и очень бледный молодой человек