Сергей Абрамович Ауслендер. Из «Последнего спутника»

Тата села разливать чай. Один из офицеров подошёл к ней с улыбкой и стал говорить ей что-то
Не слушая его, Тата позвала:
— Михаил Давидович, сядьте сюда, отъезжающему почётное место, — она показала стул рядом с собой и улыбнулась, как показалось Мише, печально.
Офицер обиженно отошёл.
Александр Николаевич опять заговорил об Италии:
— Это страна чудес, страна волшебных декораций. Есть вершины гор мистической красоты. Я не могу вспомнить без волнения. Италия — это ворота к красоте радостной и лучезарной, надо пройти в них и душа, которая не затрепещет перед грозным торжественным именем «Roma» или сладчайшем, нежнейшем «Firenze», мертва для красоты. Вы счастливы, Гавриилов; какая радость, какое счастье, какой восторг ждут вас!

<…>

Александр Николаевич писал что-то у стола. Он снял очки и встал навстречу Мише. Взяв его за руку, он несколько минут разглядывал Мишу сосредоточенно и потом заговорил не без торжественности:
— Ну, вот, наш дорогой друг, вы уезжаете. Мне хочется подчиниться традиции и пожелать вам счастливого путешествия, именно счастливого. В вас слишком много печали. Как аргонавт, отправляйтесь за золотым руном. Нет, не отличное знание всех галлерей и музеев, соборов и развалин привезите вы нам, а немножко больше радости. Вот чему поучитесь там, молодой друг, под пламенным небом Италии. Как древние, пожелаю вам: «Будь в путешествии смел, бодр, весел, зорок и осторожен»

Александр Николаевич казался растроганным. Он трижды поцеловал Мишу и стал собирать книги, ему предназначенные

<…>

На другой день вечером Миша уезжал с Варшавского вокзала. Проводить собирались: Второв и несколько товарищей

Миша стоял на площадке вагона, поджидая провожающих, мало огорчаясь, что никто не пришёл. Уже после второго звонка Миша заметил в толпе бледное лицо Юнонова <…> Юнонов заметил его, быстро протолкался и заговорил, слегка задыхаясь:
— Я только что узнал, что вы уезжаете и поспешил вас повидать. Какая досада, что мы не сговорились, — я, ведь, тоже, не позже, чем через неделю, еду в Италию, могли бы вместе, впрочем… — остановился он и улыбнулся.
— Да, это было бы не совсем удобно, — тоже улыбаясь, ответил Миша.
— Отлично, но это не помешает нам иногда случайно встречаться, если вы против этого ничего не имеете, — сказал Юнонов.
Мише вдруг ужасно стало весело от мысли, что он может видать Юнонова.
— Да, да, конечно. Это будет превосходно!
Поезд тронулся.
— Я напишу вам poste restante [до востребования (e.n.)] в Венецию и мы увидимся, — говорил Юнонов, идя за вагоном.
Миша улыбался ему.

<…>

VIII

<…>

Наконец, они решили ехать во Флоренцию
<…> заблестели лагуны по обеим сторонам поезда, а потом замелькали поля, рощи, по дороге скакал всадник на белой лошади.
— Как странно, — сказал Миша, — ведь всего этого мы не видели две недели, я даже забыл, что есть поля, леса, лошади. Не правда ли, Венеция будто приснилась. «Итальянский сладкий сон», — сказано в стихах.
— Да, итальянский сладкий сон, — повторила задумчиво Юлия Михайловна. — Но разве сон, что ты любишь меня, что ты — мой; разве сон, что мы вместе и будем ещё долго. Разве ты сам, мой нежный, прекрасный принц, только сон?
Миша, откинувшись на спинку дивана, рассеянно поглядывал в открытое окно