Картина поблекла, потеряла свои краски, но тем ярче светилась красивая, простая душа Боттичелли
А эти всюду одинаковые лица, ведь они повторяются в каждой картине, и в каждой картине на них можно смотреть до бесконечности. Они не надоедают, не утомляют
Что привлекает меня в Боттичелли, что побуждает так тепло и радостно вспоминать каждую деталь его картин? — И хочется ответить, может быть, объективно, но именно так, как я понимаю и чувствую. Боттичелли привлекает меня, с одной стороны, своей широкой общечеловечностью, а с другой — одухотворённостью, каким-то неземным характером творчества. Все запутанные человеческие стремления упрощены в его картинах до самых примитивных схем. И эта простота одухотворяет их, делает высокими и чистыми, сообщает лицам мадонн, которые выражают эти стремления, ка- кую-то неземную чистоту и прелесть
Боттичелли можно разбирать исторически, можно подмечать все переходы красок и композиций, но прежде всего в нем говорят черты вечной, всегда и всем понятной духовной красоты
Отойду на-время от милого моему сердцу Боттичелли, отойду и забуду отдельных авторов картин
Прохожу мимо старинного флорентийского баптистерия, и глаза как-то странно поражаются старинным зданием с пилястрами, нишами и статуями в глубине ниш. Это старинная крещальня. Она стоит как-раз против знаменитого своим куполом собора. Купол открыл собой эпоху архитектурного Возрождения. Собор — типичный образчик перехода к раннему итальянскому рененсансу с окнами из цветных стёкол, с большими просторными ходами и малым количеством колонн. Удивительно приятно итти по собору. Стук башмаков гулко отдаётся в темнеющих сводах. Народа нет. В соборе застыло какое-то покойное, почти мёртвое величие. Темно и прохладно, — не хочется выходить на шумную, жаркую улицу
Идём дальше, осматриваем город
Вот знаменитая площадь Синьории. Моему разочарованному оку она представляется обыкновенной гладко вымощенной площадью, на которой прежде всего бросаются в глаза выступающие наружу ресторанные столики
Пока я стояла и размышляла на эту тему, из-за угла вынырнул маленький визгливый трамвайчик, и я принуждена была отшатнуться под резкий окрик кондуктора. Жизнь вернула меня опять к себе, и я, потирая ушибленный локоть, двинулась к палаццо Vechio
Уже раньше я много думала о титане Возрождения Леонардо да-Винчи, много мечтала об его картинах, стремилась к ним и всюду отыскивала с какой-то боязливой осторожностью. Мне казалось, что Леонардо нельзя понять на-лету, что перед его картинами надо постоять, может быть, очень долго поразмыслить, и тогда только уяснить творческое я великого художника
Задолго до Леонардо присматриваясь к вещам его товарищей, я уже подмечала особенную сухость, какую-то сосредоточенность в лицах, соединённую со страшной, искривлённой усмешкой
А потом вдруг, в Galleria antica et moderna во Флоренции, наш руководитель остановил всю группу перед картиной Verrocchio, учителя Леонардо, и обратил внимание на то, что 2 ангела в этой картине написаны Леонардо да-Винчи. Я стала смотреть с особенным вниманием на лица и поняла, что суть этой картины коренная — в полном отсутствии святости и божественного настроения
Болезненное и грустно страдальческое лицо Христа было просто неприятно, Креститель больше походил на разбойника, которому поручили совершить обряд мучения, но отнюдь не крещения. Судорожно искривлённая физиономия Крестителя, его нервная жилистая рука и вся ненормально мускулистая фигура дышет какой-то скрытой мучительной суровостью, а на губах блуждает неуместная улыбка. Та же улыбка бороздит и страдальческие губы Христа. А внизу на коленях два ангела, нарисованные Леонардо, — это первые штрихи Леонардо, тогда ещё ученика Верроккио. Но и в них проглядывает большое изящество, красочность, большая продуманность лиц и фигур. На губах одного уже играет та страдальческая улыбка, которая так характеризует лица Верроккио и Леонардо, а в глазах какая-то застывшая тайна; лицо другого ангела, en face, проще и яснее, это лицо легче понять. Всё-таки я ухожу от этой картины с неразгаданной, непонятной для меня личностью Леонардо. И вот далее, в галлерее Уффици впервые начинаю что-то соображать. Картина «Поклонение Волхвов» недописана, — производит впечатление ряда могучих, мощных набросков, каких-то удивительных, красивых, энергичных штрихов. Я вспоминаю теперь детали этой картины — склонённую фигуру Богоматери, младенца, а затем масса лиц, масса оживления приподнятых рук, общий нервный, судорожный темп картины. Вот лицо старика, удивительно вдумчивое, суровое, чисто рассудочный, соображающий тип. Около него юноша с поднятым кверху указательным пальцем. В картине поражает смятение, вопрос и борьба; картина отражает поразительно нервную напряжённость массы. И эта напряжённость передаётся толпе штрихами, только слабыми желтоватыми набросками