Я впервые почувствовала, что какие-то самые обыкновенные человеческие грани раздвинулись, и я получила возможность смотреть далеко-далеко во все стороны
Великое нечеловеческое страдание Иеронима познакомило меня с глубинами, иногда преступными глубинами художественного творчества
В глазах Иеронима скорбь не одного человека, — в них скорбит и без слёз рыдает скованный человеческий дух, в них скорбит вся печальная и залитая кровью история прошлого и предчувствие, почти проникновение в неизбежность страдания в будущем. Но нет понимания, нет синтеза этих страданий. Они не смягчаются в глазах Иеронима мягкой всеобъемлющей сердечностью. Сердечность отсутствует, остаётся только какой-то проклятый, разъедающий анализ, какая-то тупая, злобная покорность судьбе. Неспокойной пока душе нерадостно отходить от созерцания искривлённого усмирителя льва, и стоят перед ней вопросы, вопросы без конца. Хочется проникнуть в тайники великого гения Леонардо, хочется понять ту глубокую, немую загадку, которая смотрит из его нервных, озлобленно-напряжённых лиц, и нет сил подняться до тех нечеловеческих высот, которых достиг беспокойный гений Леонардо
Я смотрю на другой рисунок Винчи, луврский. Передо мной то же нервное, судорожное, издёрганное лицо, передо мной та же странная, худо скрываемая усмешка. Но, когда я закрою лоб, чтобы не видать болезненных морщин, я вижу одни грустные, полные глубокой, бездонной печали глаза. Какая скорбь мучит этого человека, какие задачи заставили его так углубиться, так бесконечно далеко уйти в себя? Эти дивные по выражению глаза, — они единственные в своём роде по глубине скорби и силе страдания. А эти мешки под глазами, — здесь столько бессонных ночей, мрачных, беспросветных мыслей, громадного, всепокрывающего отчаяния
Я никогда до сих пор не могла думать, чтобы человеческое лицо могло выражать такую широкую печаль, так захватывать переживанием всех людей
Леонардо даёт художественное описание философии страданий. Все единичные, мелкие переживания, все ничтожные детали человеческой жизни собраны им в одно великое, единое и выступают то холодно рассудочно, как в Джиоконде, то всей адской силой страдания, как в Иерониме
Этот рисунок старика, который я купила только потому, что он ужасно напомнил мне одно из лиц в «Поклонении Волхвов» Леонардо. Это лидо исполнено великолепно. Мы видим поразительно худое, нервное лицо современного нам человека. Все духовные болезни современности, вся великая двойственность нашей психики уже чувствуются в талантливом наброске великого художника XVI века. Леонардо своим переживанием далёк от манеры из рядов покойных и радостных флорентийцев. Его неспокойная душа уже задолго предвидела все ужасающие неровности нашей духовной жизни, все поразительные утопические моменты и колебания
В глазах старика чувствуется глубокое проникновение в тайны великого будущего. Это проникновение как-то особенно подчёркивается сухой, зловещей усмешкой — недоброй усмешкой
Старик страдает настоящим, может быть, и прошлым, но глаза его смотрят далеко вперёд, видят много печальных сторон, много великих и малых преград, которые будет брать грядущее человечество
{Русские учителя за границей. Год второй. Москва, 1911}