Помимо отвлечённых рассуждений, не мало говорили мы с Манакорда и о всяких реальных сложностях данного момента. Одна черта в этом любопытном человеке осталась, как будто, неясной. Не фашист и христианин, конечно, но сам-то к Риму, — в каких отношениях? Давая мне свою «Новую Мистику», он сказал: «имейте в виду, что когда я писал эту книгу, я ещё не был настолько там, (в кат. церкви), как теперь. Там, внутри». А на днях, в письме его к Мережковскому, были такие слова: «пробегая вашу лекцию глазами, я в некоторых местах особенно чувствую наше согласие; но есть другие места, за которые, признаться, я с удовольствием сжёг бы вас на нашей Пьяцце»
Загадочные слова, тем более, что ничего, кажется, «для костра» в лекции не нашлось бы и в средние века
Как не похож на Манакорда другой писатель, исследователь этрусских древностей, Барфуччи! Мы в последние дни ездим к нему, — он поранил ногу, лежит в постели
Как-то направлялись мы к его дому после длинной прогулки во Фьезоле (там теперь есть удивительный этрусский музей). В автомобиле — опять у меня перед глазами фашистский значок — молодого нашего спутника. — Покажите мне карту, — говорю ему. — Ведь она всегда должна быть при вас
С гордой готовностью вынул, показывает. Темнорозовая, двойная. Любопытного в ней — только клятва, строчек шесть-семь: клянусь исполнять все распоряжения Дуче, не рассуждая и, в случае, понадобится моя кровь, клянусь отдать её до последней капли… Что-то вроде, дословно не помню
У Барфуччи мы снова встретились с Папини. Этот «sauvage» таки отверг приглашение маркизы и унионов; по природе, или по мудрости, он не любит никаких сборищ. Плотный, тяжеловатый блондин, ещё молодой, с движениями не то ленивыми, не то сдержанными, он как-то особенно невозмутим, может быть, чуточку высокомерен. Пышные волосы, совсем не итальянское лицо: такое могло бы быть у профессора из Москвы или из Казани
Как независимый и серьёзный религиозный писатель, он очень известен в Италии, и не только в Италии: книга его об Иисусе переведена почти на все языки. Мы уже вели с ним разговоры в Париже. Его, пожалуй, и не Манакорда с удовольствием сжёг бы, вместе с книгами, на Пьяцце; но он благополучно существует, и книги издаёт, а если в «свете» не бывает, то лишь потому, что его туда заманить не удастся
Кстати: на вечный наш вопрос, не помню уже, к кому обращённый, — в чём разница между итальянским фашизмом и русским коммунизмом, — мы однажды получили такой ответ: «да уж в том, что противники фашизма и Дуче продолжают, как видите, своё физическое существование, а при коммунизме они его теряют»
С Папини мы отправились домой, пешком, по извилистым, тёмным и прелестным улочкам Флоренции. Долго ещё потом сидели у нас наверху, разговаривали. Невозмутимый Папини удивил нас, между прочим, широким знанием русской литературы, и старой, и новой, он даже Розанова прекрасно знает, — откуда, казалось бы?
* *
*
Последний день. Он очень утомителен. Кроме Unione надо побывать ещё в разных местах
Unione — это, действительно, ещё один «интернациональный» союз интеллигенции, тоже с отделениями в крупных городах. Во Флоренции возглавляет его маркиза В., писательница (которая оказалась, притом, специалисткой по Криту, была там на недавних раскопках)
Союз тоже помещается в каком-то старинном дворце; в комнатах, где потолки уходят в тёмную высоту, голоса так гулки, а народу собралось так много, что мы попали точно под водопад. Лица знакомые мелькают среди множества опять новых, неизвестных
комментарии в [] — Александра Николаевича Николюкина