Но второе отделение, к счастью, было кратко. Преодолев всякие ещё задержки на пути, — мы выбираемся, наконец, из дворца. Домой, домой! Духота особенно утомляет. А вечером надо к соседке: «только два-три человека у меня будут!»
II
«Только два-три человека у меня будут!» — сказала нам соседка, приглашая вечером к себе
Один из этих двух-трёх оказался, действительно, интересным
Молодой, плотный, весь крепко-сшитый, с темноватым, некрасивым, но значительным лицом: оно асиметрично и сбоку чем-то напомнило мне лицо Савинкова. Жестов очень мало, чувствуется сдержанность; мы привыкли ждать «фуги»* от итальянцев, но тут фуги никакой. Это А-ти, убеждённый фашист и личный друг Дуче (как шепнула нам раньше хозяйка)
[* «фуги» — живость (ит.)]
Был, кроме А-ти, ещё один молодой философ, была очаровательная молодая венецианка. Разговор завязался интересный
Но раньше — попутное замечание: со всеми почти людьми, с которыми мы встречались в разных обществах, клубах и гостиных, возможен был разговор более или менее серьёзный, — не болтовня; примечательно тоже, что в разговорах этих принимали иногда участие и дамы, с немалой культурной тонкостью. Мне скажут — что могли мы видеть? Сталкивались только с «элитой», в том или другом смысле, т.е. с двойным, «светским» кругом: старой отживающей аристократии, и новой подымающейся правительственной. Спорить не буду, поле наблюдений моих узко, но и в его границах многое достойно отметы. Любопытно уже то, что обе «аристократии» образуют в данный момент один светский круг. Не рядом со-существуют, а в каком-то соединении. Между прочим: всем известно, что два наиболее влиятельных культурных деятеля Италии, Джиованне Джентиле* и Бенедетто Кроче, держатся не только не одинаковых на фашизм взглядов, но даже противоположных; культурная жизнь Италии от этого, однако, не страдает: оба деятеля находятся в постоянном контакте
[* (1875-1944) — итальянский философ, министр просвещения в правительстве Б. Муссолини (1922-1924)]
Но вернёмся к «верному» А-ти. Он недурно говорит по-французски; всё же мало по малу одушевляясь, переходит на итальянский. Тема слишком живая: о принципе фашизма, о христианстве и о «liberta»
По существу, в словах А-ти ничего нет для нас неожиданного: это — примат коллективного принципа; яркий, активный национализм. Христианство? Оно, конечно, утверждается, ведь оно — Рим, католичество. Свобода? В эти общие рамки входит и свобода; вся свобода, которая нужна…
Передаю лишь приблизительную суть этой, — право, вдохновенной, хотя и сдержанной, — речи. Прослушав её, Мережковский сказал:
— Не знаю, возражать ли вам… Мои возражения вас, всё равно, не убедят. У меня другое понятие о свободе, вытекающее из понятия о личности. Если я вас понимаю, — прибавил он с полушуткой, — скажем так: сегодня я вам не вреден, но если б вам показалось, что я начинаю быть вреден, вы бы меня устранили… любым способом? Не правда ли? Что же касается христианства…
Но тут перебила хорошенькая венецианка:
— Мне кажется, вопрос был о христианстве, об отношении фашизма к христианству, а не к католической церкви. Если же церковь, то надо брать Eglise Universelle [Вселенская Церковь]
Это замечание, скромно выраженное, но очень верное, осталось втуне для А-ти. И вовсе не потому, что он думает (когда думает), что Рим и есть «Eglise Universelle». Нет, мы всё больше убеждаемся, что если в общее построение известных идей и входит как необходимость Рим, Ватикан, то быть при этом верующим христианином никакой необходимости нет
* *
*
С удовольствием думаю на другое утро о предстоящем обеде у Строцци. Побывать в этом дворце дворцов, которым мы когда-то так любовались! На широких каменных приступках-скамьях, его окружающих, сидел ещё Леонардо, может быть, с Маккиавелли беседуя…
комментарии в [] — Александра Николаевича Николюкина