Борис Константинович Зайцев. Флоренция. 2. Видения

На площади знакомого нам S. Lorenzo — группа. Стоят в кружок около человека с девочкой. Человек немолод, бедно одет, полуслепой — в огромных, зеленеющих очках. Отирая больные глаза клетчатым платком, он чертит на земле палочкой, с жаром ораторствует

Осада Флоренции, 1530 года! Расположение войск, описание штурмов, имена полководцев… и всё это страстно, голосом хриплым, но бурным, ораторски, очень красиво, толково. Интонации, жесты, с которыми, наверно, ещё древние говорили, и что теперь перешли к адвокатам и политикам Италии

Кто он? Обнищавший-ли профессор, опустившийся учитель, друг, поклонник Бахуса? Или просто странник, никому не служащий, живущий скромным гонораром скромных слушателей?

Когда последняя рулада прогремела, он окончательно отёр вспотевший лоб, а девочка, с тарелкой, стала обходить толпу. Чентезими и сольди зазвенели. Бросили мы также подаяние своё — с чувством смутно-волнующим. И народ стал расходиться, и как Эдипа повела девочка за руку полуслепого отца в темнеющие переулки Флоренции. Может быть, за стаканом красного вина будет он вновь ораторствовать в траттории для извозчиков, и в распалённом мозгу встанут видения Флоренции далёкой, и великой? Будет-ли он, с пьяных глаз, цитировать Данте, или сонеты Микель-Анджело?

Так размышляя, мы подходим к своему Маренго. На другой стороне улицы, против его дверей, бледно-матовый шар сияет — вход в театр, Arena Nazionale. Здесь идёт оперетка, здесь играет знаменитый Бенини*
{* возможно, Ферруччо Бенини (1854-1916), театральный актёр и режиссёр}

Джиованни, после супа, подаёт нам афишку, и блестя, играя чёрными своими глазами, на вопрос, стоит-ли сходить в театр, отвечает, что даже очень, что театр весёлый. Ловко выхватывает он из жилетного кармана часы, взглядывает
— Dieci minuti, signore, vi resta dieci minuti… [десять минут, синьор, пути осталось десять минут]

Как прост, бесхитростен театр в Италии, и какую прелесть он имеет! Сколько веселья, таланта, солнца, простодушия в Гольдони, и в актёре, в зрителе… То сложное, глубокое, чему столь много служит северный театр, здесь не у места. Здесь не к месту и искания театра. Италия страна латинская. Дух древности, традиции, любовь к основам так-же здесь сильна, как, может быть, во Франции. Вряд-ли французский или итальянский театр близки нам по духу; но мимо итальянской лёгенькой комедии нам не пройти; это прелестно, в жанре пусть не нашем, но очаровательном

Мы попадаем за несколько минут до представления. Всё очень простенькое в этом театре, переделанном, кажется, из цирка. Крошечная ложи, нехитрый занавес, никаких украшений. Вольтова дуга под белым потолком шипя, потрескивая, освещает живую толпу белым своим, синеющим светом. В толпе снуют продавцы мороженого. Предлагают кофе, шоколад. Служители, с огромной стойкой подушечек, сложенных как блины, на разные голоса, с распевом и коротко, возглашают:
— Cuscini — Cusci-i-ni! Cuscini! Cuscini! {подушки}

Это значит — не угодно-ли, за двадцать чентезимов, купить себе подушку, чтобы мягче было сидеть в партере. Нельзя без улыбки смотреть на эту торговлю, хоть и сам купишь просиженную, потёртую cuscino, и с неё комфортабельней будешь слушать жиденький оркестр, жидкую музыку «Мамзель Нитуш», созерцать декорации, колеблемые током воздуха, и так написанные, что подумаешь — да правда-ль ты в стране Джотто, Леонардо и Рафаэля? Но всё техническое, зрительно-декоративное в театре Италии отсутствует. Как ателлана, как комедия масок, весь он основан на актёре, некогда надевавшем маску, а теперь просто гримирующемся, но и как тогда — играющем наполовину собственный текст. Вряд-ли актёр здешний может думать, что должен выразить автора. Автор, комедия — это предлог, чтобы выразить себя. Древний дух импровизации его не оставил