Борис Константинович Зайцев. Флоренция. 2. Видения

И не стесняясь этого Стендаля, великолепнейшего Гёте и иных великолепных людей прошлого, помянем лёгкой памятью лёгкого Джиованни, быстроногого, быстроязычного гражданина Флоренции, столько раз подававшего нам bifstecca, frutti, fiasco {бутыль} chianti

Джиованни мал ростом, черноволос, курчав, с небольшими усиками; он очень расторопен, боек, но и страстен; у стойки padron’ы [хозяйки], немолодой женщины, нередко он с ожесточением о чём-то спорит, сердится, глаза его блестят; но на возглас: «Giovanni!» уж летит его: «Pronto! Subito!» [Слышу! Сейчас!] — весёлый, звонкий отзыв, и легко подносится он к доктору, офицеру, к нам. В нём нет совсем угодливости; он вежлив и воспитан, как полагается в Италии, и от природы не потерпит лени: весь как на пружинах, лёгенький, изящный, безустанный

С нами он дружествен давно. Именно его вначале мы почти не понимали, но потом, с пятого на десятое приучились разбирать речь его — частую, как дробь отчётливую, острую. Одевались мы не очень бережно, здоровались с ним за руку, на серьёзных иностранцев не были похожи; это нас сближало. На один вопрос мой, за кого он нас считает, Джиованни быстро взглянул как-бы проверяя себя, и сказал твёрдо:
— Artisti

Как artisti, мы запаздывали в ресторан, заказывали не совсем толково, разговаривали с Джиованни, хохотали, прикармливали сен-бернара, прыгавшего на улицу прямо чрез окно. Вообще, как иностранцы, russi, обладали индульгенцией на маленькие странности, даже причуды (вместо вина спросить молока, не весьма аккуратно бриться, и т.п.). Джиованни видимо нам покровительствовал

Жил он далеко. Каждое утро подкатывал на своём бициклете, в каскетке или дешёвеньком канотье, аккуратно одетый в чёрный костюм, будто-бы чем-то озабоченный; начиналась ресторанная сутолока, он входил в неё, носился, действовал, острил, язвил — всё-же его дело ему не нравилось; лучшие виды, дальнейшие, сохранял он под большим лбом с курчавыми волосами

В один из наших приездов мы не нашли Джиованни в ресторанчике Маренго. Старый, прихрамывавший Пьетро объяснил, что он ушёл, что теперь сам он — proprietario [владелец], и содержит ristorante Fenice [ресторан «Феникс»]. И правда, на via de’ Pucci, недалеко от нас, мы нашли Джиованни. В тесном, узеньком ресторанчике, с дверью, завешенной плетёнкой, носился он, но теперь за прилавком стояла видная итальянка в серьгах, черноволосая, черноглазая, и мальчик лет двенадцати, в берете и переднике, коротеньких штанишках, помогал отцу. Мы встретились очень дружественно. Он благодарил за память, познакомил нас с женой, усадил в лучшем месте, всячески выказывал внимание. Как и в Маренго, всё здесь казалось им наполнено; он летал всюду, всюду острил, шутил, на недовольных огрызался, и его pronto! subito! вновь оживляло тесный Fenice. Но иногда забота и тревога явственней выступала в тёмных, быстрых его глазах

Мы были верными его клиентами. Мы водили к нему друзей, пропагандировали его и, казалось — Fenice идёт отлично. Перед отъездом, поздно вечером, мы пригласили его выпить фиаску кианти, и когда никого уже не осталось, вместе с ним и с женой его ужинали. Пили за процветание Fenice, за то, чтобы он разросся в огромный отель, пили за Флоренцию, Италию, и, разумеется, Россию. Итальянка смущалась, ласково блестела чёрными глазами. Мы простились сердечно, считая, что через год, два встретимся

Боги, тогда нам покровительствуя, довели вновь увидеть дивный город. После всегдашних обрядов встречи, мы побежали на via Pucci, к Джиованни. Вывески Fenice не оказалось. Пройдя далее, вновь возвратившись, мы заметили, что на месте Fenice теперь магазинчик. Я спросил у прохожего, где ресторан Fenice. Тот ответил, что такого нет здесь. Я прибавил, что принадлежал он Джиованни R-i.
— Non с’е piu, signore. Proprietario rovinato [Его больше нет, синьор. Владелец разорился]