Странно подумать, что лет пятьдесят тому назад Боттичелли считался одним из тёмных художников переходного времени, которые прошли в мире лишь затем, чтобы приготовить путь Рафаэлю. Люди нашего поколения вырастают с иным представлением о судьбах искусства. Флорентийское кватроченто кажется нам не переходным, но лучшим моментом Возрождения, и гений Боттичелли обозначает для нас высшую его точку. Нам просто трудно поверить, что писатели XVIII и начала XIX века, аббат Ланци, например, или Стэндаль, упоминают имя Боттичелли только ради желания быть обстоятельными
Как относились к Боттичелли его современники? На это трудно ответить, потому что свидетельства того времени чрезвычайно редки, и самая жизнь этого художника мало известна. Вазари остаётся главным источником и в этом случае, но Вазари был человеком уже других времён, и от Боттичелли его отделили два важнейших события художественной истории, — Микельанджело и Рафаэль. Можно сказать одно: Вазари говорит о Боттичелли с уважением, как о видном художнике только что сошедшего со сцены поколения. Его слова подтверждаются дошедшими до нас сведениями об оффициальной карьере Боттичелли, — он был приближённым художником Медичи, руководил росписью стен Сикстинской капеллы, имел много больших заказов, участвовал в комиссиях. Всё это делали и другие, но есть одно, чего нельзя сказать про других. В манускриптах Леонардо назван по имени только один художник, и этот художник «наш Боттичелли». Энигматичные слова Леонардо никогда не бывают случайны, в этом упоминании оставлено важное свидетельство того, что Боттичелли умели ценить проницательные люди тех времён
Но лучше всего говорят об этом его картины. «Весна», «Рождение Венеры», «Венера и Марс» нисколько не похожи на уединённые, ненужные, чужие для всех, кроме их автора, произведения. В них нет ничего неразделённого, они кого-то радовали, кто-то близко наслаждался ими, на них как будто остался след восхищённых и любящих взоров. Предполагают, что берлинская Венера была скопирована каким-либо учеником Боттичелли с рождающейся Венеры, по заказу одного из гостей медичейской виллы Кастелло, где прежде висела эта картина. Таким же образом, вероятно, произошла «Осень», находящаяся теперь в Шантильи, перерисованная с одной из фигур на ватиканских фресках. Бесчисленные варианты мадонн, вся эта обширная работа школы, насчитывавшей в своих рядах не одного хорошего художника, должна была утолять жажду особенных чувств, связанных и тогда, как и теперь, с именем Боттичелли
В этом нет ничего удивительного, ибо редко какой художник так переживал и так выражал духовное содержание своей эпохи, как Боттичелли. В его творчестве и в его жизни есть два ясно обозначенных периода. Время Юлиана и Симонетты, время сонетов Лоренцо Великолепного и стансов Полициано, время турниров и карнавальных шествий было временем расцвета Боттичелли. Время Савонаролы и иноземных нашествий, время апокалиптических бедствий Италии было временем его пути к гибели и забвению. Боттичелли разделил судьбу своего города и своего народа. Не убоимся сказать, что он был в жизни, как все, и своё земное путешествие совершил вместе с другими
От этого, чтобы лучше понять Боттичелли, надо знать то время и тех людей, его окружавших. «Кто не жил накануне революции, тот не знает, что значит сладость жизни», любил говорить один из людей XVIII века. Боттичелли и его друзья могли бы сказать то же самое про радости жизни, изведанные в конце кватроченто. Они жили накануне великих исторических гроз, но эти грозы никогда не приходят внезапно. Предчувствие их задолго тяготеет в воздухе, делает бледными лица, неверными улыбки, беспокойными взоры. Оно примешивает смутную печаль к радостям, и оттого эти радости становятся ещё острее. Оно освобождает от сознания прочности вещей, делая движения лёгкими, не оставляющими следа. Оно вечно напоминает о смерти, и вся жизнь, весь мир кажутся милее и певучее. Наслаждения чередуются тогда с минутами раздумья, странное томление разлито во всём, и даже самые «Добродетели» в аллегориях Полайоло поникают головой, точно сожалея о краткости греховного счастья