Патер* первый понял чувство, которое проникает всё творчество флорентийского художника и которое сделало для нас его имя одним из самых дорогих имён в искусстве. «Боттичелли, — говорит он, — принимает именно то, что Данте отвергнул, как недостойное ни ада, ни рая, — тот средний мир, в котором находятся люди, не принимающие участия в великой борьбе и не решающие великие судьбы, но совершающие великие отречения». И даже Богоматерь Боттичелли, по его мнению, «одна из тех, кто ни с Иеговой, ни с его врагами…»
[* Walter Pater. The Renaissanse]
Чертой теперешнего и прежнего интеллектуализма является наклонность к духовному странствию. Наша мысль вечно бродит в далёких и прошлых мирах, скользя бездомной тенью у чужих порогов, у потухших домашних огней, у покинутых алтарей и заброшенных храмов. Боттичелли преклонялся перед Данте, изучал его поэму, рисовал её и писал к ней комментарии. Но какая пропасть отделяла его от «Божественной Комедии»! Какое одиночество испытывала его душа у которой не было никакого Вергилия и никакой Беатриче, и которая в отчаянии готова была пойти даже за доминиканским монахом! Воображение Боттичелли стремилось воскресить классические мифы. Но вот что говорит Патер о «Рождении Венеры»: «Люди погрузились в дневные заботы, которые кончатся лишь с наступлением ночи. Богиня пробудилась раньше их, и кажется, что печаль легла на её лице при мысли о целом дне, о долгом дне грядущей любви». Мысль уничтожила миф, но каким-то чудом разбитый миф стал дивным произведением искусства
Один из последних жизнеописателей Боттичелли, Стритер говорит, что его мадонны и Венеры «производят впечатление утраты, вызывая в нас этим чувство неизгладимой печали… Одни из них утратили небо, другие — землю». В одних Боттичелли отрёкся от христианского мира, в других от языческого. Он заключил себя в тот «средний мир», где «души, недостойные ни ада, ни рая», или по слову Данте: «che non furon ribelli, ne fur fedeli a Dio, ma per se foro», сгорают священно-бесцельным пламенем творчества. Он был одним из первых героев нового человечества, обречённого жить под равнодушным небом и на опустошённой земле, усеянной обломками разбитых верований, пророчеств и обещаний. Он первым одиноко встречал утренний туман нового и долгого дня в истории мира под единственным знаменем чистого искусства
{Образы Италии. Том I. Издание Научного Слова. Москва. MCMXI. Типо-литография Т-ва И.Н. Кушнерев и Ко. Пименовская ул., соб. д. All amicizia di B.K.Z. dedico questo libro — un ricordo dei giorni felici (посвящение Борису Константиновичу Зайцеву)}