Гениальные создания искусства всегда кажутся чудом, процесс их создания всегда остаётся тайной. К «Рождению Венеры» нет в сущности другого подхода, кроме безусловного поклонения. Но у нас есть возможность приблизиться к высшему моменту в творчестве Боттичелли путём сходных по духу с этой картиной его рисунков к «Божественной комедии». Эти рисунки иногда называют иллюстрациями, и существует мнение, что само «Рождение Венеры» и «Примавера» были только иллюстрациями к стихам Полициано или других поэтов. Французский писатель Де-Визева, задавшийся неблагодарной целью «развенчать» Боттичелли, решился назвать его «иллюстратором, всю жизнь корпевшим над буквальным повторением различных писаний». Но так может говорить только человек, намеренно не вглядывавшийся ни в его картины, ни в рисунки к «Божественной Комедии». В этих рисунках нет никаких иллюстративных достоинств, ни ясности, ни обдуманности, ни планомерности, они кажутся запутанными, невнятными и рассеянными до последней степени. Сплошь и рядом в одну и ту же сцену включены различные эпизоды и различные моменты. Одна и та же фигура повторяется в них несколько раз под ряд. И это происходит совсем не потому, что Боттичелли был плохим иллюстратором, но потому, что он не был им вовсе
В этих рисунках нет ни привычки к иллюстрации, ни подходящего душевного склада. Эти линии художник заносил на бумагу в минуту глубокого и сосредоточенного душевного созерцания любимой и знаемой до последних частностей поэмы. Задача иллюстрации, мысль о посредничестве между автором и читателем нисколько его не тревожила. Случай, какие-то внешние обстоятельства соединили эти рассеянные начертания в одно, и если нашлись тогда люди ценившие их, то лишь потому, что и тогда были люди, для которых каждая линия Боттичелли была источником художественного наслаждения. Иногда в этих рисунках открывается с удивительной силой и немного жуткой близостью волшебный его дар ритмической линии. При взгляде на линии, которыми струится дым от светильников, при виде этих падающих роз в изображении процессий торжествующей церкви (Purg. XXX) кажется, будто проникаешь в заветное святилище, в самый внутренний храм его гения. Там, в этом внутреннем храме, возникли в одно утро волны, ветры и розы «Рождения Венеры»
Боттичелли никогда не иллюстрировал поэзии Полициано, но, конечно, он знал её и она была для него не чужой. Полициано писал о Юлиане и Симонетте, о их встрече и их любви, о турнирах, о радостях сельской жизни, о цветах, о жемчужной заре, на которой родилась Венера. Боттичелли жил среди всего этого, он также видел турниры и любовные игры, он видел ужины на открытых террасах медичейских вилл, когда поэты читали стихи, и бледные лица Симонетты и Юлиана казались ещё бледнее среди вечно-зелёных деревьев. Он был вполне человеком своего времени и делил его особенности. И та отвлечённость его художества, тот интеллектуализм, который уподобляет его душу лёгкому, текучему и бесцветному пламени, — ведь это тоже флорентийская черта и черта того времени. Уже тогда жил во Флоренции самый интеллектуальный из всех великих художников, Леонардо да Винчи
Здесь лежит объяснение того притяжения, которое повлекло к Боттичелли людей нашего времени и вновь создало его славу. Мы можем умиляться на художников раннего кватроченто, так непосредственно и нераздельно общавшихся с природой. Но мы остаёмся немного чужими для них; путь к радостям которые испытывал, положим, Пизанелло закрыт для нас, может быть, навсегда. Иное дело Боттичелли, — он для нас свой, в нём уже живёт наша мысль, наше чувство и наше воображение. Его беспокойная душа утратила простую гармонию мира, так же, как утратили её мы. Она также скатилась бесприютно в тех же надзвёздных и холодных пространствах. Он был одним из первых художников нового человеческого сознания, выраженного в словах Паскаля: «Le silence eternel des ces espaces infinis m’effraie»*
[* Вечное безмолвие этих бесконечных пространств меня пугает {перевод по изданию 1994 года (Москва, издательство «Республика»)}]