Павел Павлович Муратов. От Сан Миниато

Такая минута — одна из тех минут, которых не заглушит потом повседневная суета горожан и приезжих на Кальцайоли или Торнабуони. Влажное дыхание такого деревенского вечера способно надолго освежить сухость, возникшую от слишком прилежного общения с «пылью веков» в музеях и галлереях. Флоренция жива, и её душа ещё не вся в её картинах и дворцах, она говорит с каждым из нас на языке простом и понятном, как язык родины. И для русского путешественника может быть особенно дорого, что здесь всегда чувствуется близость деревни. Смены года, оборот сельского труда и сельского житья здесь всегда заметны, заметны праздники и базарные дни, — тогда люднее на улицах и в маленьких тратториях тогда готовят к обеду лишнее блюдо. Тогда на площади перед Сан Лоренцо любители искусства, которые спешат на поклон к гробницам Микельанджело, смешиваются с толпой загорелых крестьян, только что сваливших на соседнем рынке возы овощей и теперь покупающих всякую всячину на торге вокруг мраморного Джованни делле Банде Нере

На этом народном торге, где и теперь есть ещё несколько ларей с книгами, английский поэт Роберт Броунинг купил книгу, содержавшую рассказ об одном старинном злодеянии. Он сделал его сюжетом своей великой поэмы «Кольцо и книга». Не есть ли это тоже проявление особенного свойства Флоренции, близости народного и жизненно-простого в ней к вершинам творческого и духовного? Простое здесь никогда не было и не может быть низменным

В первых строках своей поэмы Роберт Броунинг рассказывает, как совершив покупку, он шёл и читал на ходу найденную им книгу, пробираясь сквозь толпу продавцов и покупателей, проходя улицу за улицей, мимо палаццо Строцци, мимо церкви Тринита и затем через мост, пока наконец не дошёл до своего дома и не прочёл всей книги. Этот дом Броунинга, «Casa Guidi» [Дом Гвиди], находящийся недалеко от дворца Питти, отмечен доской, поминающей его жену, также поэта, Елизавету Баррет Броунинг, «которая сделала из своих стихов золотое кольцо, соединившее Италию с Англией». Во Флоренции прошли лучшие годы Броунингов и во Флоренции умерла Елизавета. После её смерти Роберт Броунинг уехал из Флоренции и хотя потом ещё очень часто бывал и долго жил в Италии, сюда он более уже никогда не возвращался

Для этого почти современного нам поэта, напоминающего иногда Данте энергией выражения и неустанным стремлением в высоту, Флоренция явилась образом величайшего счастья и величайшего горя всей жизни, как являлась она Данте шестьсот лет тому назад. Броунинг был ей чужой по рождению, по языку, но она вошла в его судьбу как дом его любви и дом его поэзии. Он пришёл к ней со всем, что дала ему жизнь, и так должен приходить к Флоренции тот, кто хочет её узнать. Кто полную свою душу несёт сюда, — не один только интерес ума или глаза, но все свои чувства и силы, всё, что было в жизни, её правду, её обманы, её радости и её боль и даже её сны, — тот не уйдёт отсюда без внутренних наитий

Ближе всего к Флоренции тот, кто любит. Для пилигримов любви она священна; в её светлом воздухе легче и чище сгорает сердце. Счастье любви здесь благороднее, страдание прекраснее, разлука сладостнее. На этом древнем кладбище любви слишком много сожжено великих душ и слишком много пролито драгоценных слёз, чтобы не верить здесь в искупление. Ведь всё что здесь создано, создано любовью. Храм и картина, фреска и барельеф, это всё кенотафии её долгого сна, не смерти, а только сна. Старое каждый миг оживает здесь, сливается с новым и в нём снова живёт. Так вечное благоухание роз в здешних монастырях приносит новому пришельцу вместе с раздумьем о прошлом весть о его любви. Так в глубокий синий вечер на площадке у Сан Миниато, когда порывы ветра налетают из горных ущелий и когда огни Флоренции внизу кажутся тревожными, величавые исторические тени вдруг расступаются, чтобы дать место иным образам и тоске сердца внушённой ими. Тогда хочется долго и одиноко ходить здесь, слушая, как шуршит ветер песком, встречая опускающуюся дождливую ночь, и затем подойти к решётке и, наклонившись над тёмным пространством, над Флоренцией, тихо позвать: «О Биче!»