Упоминая лестницу ведущую к Сан Миниато, Данте говорит, что она была построена тогда, «когда государство верно держало всему счёт и во всём меру». Данте обращался мыслью к прошлому, потому что оно воплощало для него мечту о добром правлении. Но вот пришло время, когда его век сам сделался прошлым, — прекрасным и сияющим, как утренняя звезда. Для нас так очевидно не важно, что «чёрные» гвельфы дурно управляли Флоренцией и что много достойнейших граждан было изгнано ими вместе с Данте и вместе с ним обречено на «горький хлеб и крутые лестницы» чужих домов. История не помнит такого зла, век политической страсти недолог. Время бледнит самые яркие краски событий и заглушает самые шумные споры. Минутные цели былых существований пропадают из глаз. Лишь всё явственнее, всё величавее вырисовываются главные линии тех жизней
Политические заботы и чувства гражданина занимают много места в поэме Данте. Их точный живой смысл утрачен для нас, но никогда не исчезнет питавшая их энергия страсти. Распри гвельфов и гибеллинов, дела Черки и Донати вошли в величайшее из всех написанных на земле произведений поэзии. В его вечном свете потонула тёмная сторона вещей, правое слилось с неправым, доброе со злым. Стих Данте дал всему равное бессмертие, невзирая на то, что было вложено в него, проклятие или благословение
Нынешнему читателю Божественной Комедии названия мест, связанных с судьбой поэта, имена людей, с которыми он встречался, упоминания событий, которых он был свидетелем или о которых он слышал, внушают особенное, глубокое очарование. Вместе с ними в суровую и беспощадную тему поэмы вливаются притоки, берущие своё начало в жизни. На минуту тогда отходят жгущие воображение видения Ада или Рая, чтобы дать место образам, рождённым в мире и миру возвращаемым. Как раз такие строки больше, чем что-либо другое, сделали творение Данте народным. Италия вошла в него не как героический сюжет, не как пафос поэмы, но крепче и роднее того. Она была неотступно подле поэта во всех его мистических странствиях, наделяя его сравнениями, возбуждая воспоминаниями, давая вымыслу силу правды и слову зримую красоту. Благодаря этим строкам Божественная Комедия как-то слилась с Италией. Без неё не полно всё, что узнает здесь путешественник, и без Италии её терцины не перескажут самой заветной их прелести
Таких строк особенно много в «Чистилище». Самая атмосфера Чистилища ближе к нам, чем вечный мрак Ада или блистательные сферы Рая. Здесь всё ещё похоже на землю, и лишь от Стация Данте узнаёт, что здесь не бывает ни дождя, ни града, ни росы, ни облаков, ни радуги. Есть оттенок печали в том, как тень Стация вспоминает про радугу, «которая там, так часто преображает окрестность». «Che di la cangia sovente contrade» (Purg. C. XXI). И этот оттенок, — след глубокой любви Дантэ к миру и к его простым чудесам, — нередко встречается в песнях «Чистилища». Едва ли в самом деле счастливыми кажутся поэту навсегда отделённые от земли души, которых он встречает здесь. Глубокую жалость вызывает в нём это «святое стадо», — «la santa gregia». Когда Форезе спрашивает его, почему он скрывает от теней, что он не тень, Данте отвечает:
. . . . . . se te riduci a mente
Qual fosti meco, e quale io teco fui,
Ancor sia grave il memorar presente
(Purg. С. XXIII)
«Тебе было бы ещё тяжко вспомнить, каким ты был, когда мы знали друг друга»
примечания в [] — по изданию 1994 года (Москва, издательство «Республика»)