Данте с улыбкой писал о своём старом друге, ленивце Бельаква, который не слишком спешил подниматься на священную гору. И перед самым порогом Чистилища он, Виргилий и толпа теней, все они заслушиваются музыканта Казеллы, забывая даже о вечном спасении ради земных песней о любви
Lo mio maestro ed io e quella gente
Ch’eran con lui, parevan si contenti,
Com’a nessun toccasse altro la mente
(Purg. С. II)
[Мой вождь, и я, и душ блаженных стадо / Так радостно ловили каждый звук, / Что лучшего, казалось, нам не надо]
Поэма Данте говорит, что даже у предела иной жизни наша душа бывает всё ещё обращена к земле. У самого входа в Чистилище, новые созвездия не мешают поэту встретить вечер так, как он встречал его в своих скитаниях
Era gia l’ora che volge ’l disio
A’naviganti, e’ntenerisce ’l cuore
Lo di, ch’han detto a’dolci amici a Dio
E che lo nuovo peregrin d’amore
Punge se ode squilla di lontano,
Che paja ’l giorno pianger che si muore
(Purg. С. VIII)
«Был час, который заставляет грустить мореплавателей, их сердце умягчает день, когда они сказали прости милым друзьям, — час, наполняющий любовью нового странника, когда он слышит далёкий звон, и ему кажется, что это плачет умирающий день»
Флоренция внушила ему эту любовь к миру и к иным мгновениям короткой жизни, ради которых можно забыть даже о пути к блаженству. Не делает ли она более ценным существование каждого из нас, её мимолётных гостей. Этот город, такой обыкновенный в своих лавках, новых домах, новых улицах, где-то хранит для каждого целый клад ещё незнакомых чувств, ещё неизведанных по тонкости впечатлений. Но даже обыкновенное скоро перестаёт здесь быть таким, по мере того, как жизнь путешественника обращается в поклонение, и сам он из простого любопытного становится пилигримом, — любимое Данте слово!
Есть общее в том, как воспринимается Флоренция, с впечатлением от чтения Божественной Комедии. В обеих та же стройность, — стройность великолепного дерева, — та же отчётливость и завершённость, та же гениальная лёгкость в великом. Камни Флоренции, так кажется, легче, чем камни, из которых сложены другие города. Происхождение и природа слов Данте кажутся иными, чем происхождение и природа обыкновенных человеческих слов. В самом коричневатом цвете здешних дворцов есть высшее благородство, — плащ такого цвета был бы уместен на плечах короля, скрывшего свою судьбу под судьбой странника. И подобно тому, как бесконечную нежность внушают эпизоды, включённые в суровую повесть Данте, так трепетную прелесть приобретают иные минуты, скользнувшие в строгом и простом течении флорентийской жизни
Одну из таких минут мне принёс октябрьский вечер, подкравшийся незаметно, когда мы были в церкви Сан Никколо и рассматривали «Успение» Алессо Бальдовинетти. Оставив погружаться в тень цветочный саркофаг простодушного Алессо, мы вышли из церкви и скоро очутились за городскими воротами. Вместо того чтобы подниматься к Сан Миниато, мы пошли в гору направо, вдоль взбирающихся по её хребту зубчатых стен Флоренции. С другой стороны этой узкой дороги тянулись оливковые сады. В тот влажный вечер чище светилось серебро их листьев омытое тёплым дождём. Мы поднимались тихо, глубоко дыша, вдыхая запах оливок, земли, влаги, — крепкий запах флорентийской осени. Тихо навстречу нам опускались сумерки. День ушёл и растворился в сиянии без блеска, которое было во всём, — в светлом эфире неба, в серебре садов, в мокрых камнях старинных стен. Впечатление серафической прозрачности охватило душу с неиспытанной до тех пор силой. Глубокое молчание было нарушено лишь шорохом капель и падением маленьких созревших плодов. Было слышно, как бьётся сердце, как входит в него, чтобы никогда более его не покинуть, любовь к Флоренции. Никогда не был так светел для глаз мир, как в тот осенний тёплый и влажный вечер на её смиренной окраине
примечания в [] — по изданию 1994 года (Москва, издательство «Республика»)