<…> Джованни Беллини или, как его зовут на местный {венецианский} лад, Джамбеллино, был венецианцем из венецианцев. Не только он здесь родился и вырос, но живопись его так расцвела здесь, что долго Венеция не хотела знать никакой другой, и десятки художников повторяли, списывали и даже подделывали её. Джамбеллино был понят и любим оттого, что его искусство выражает чистейшую линию в душевном сложении Венеции
Джованни Беллини написал множество мадонн, очень простых, серьёзных, не печальных и не улыбающихся, но всегда погружённых в ровную и важную задумчивость. Это созерцательные и тихие души, в них есть полнота какого-то равновесия, — и не таков ли был сам художник? С первого взгляда он кажется слишком неподвижным, неярким, почти неинтересным. Но он из тех мастеров, которых узнаёшь со временем. У него есть своя стихия, не только краски и формы, но целый объём чувств и переживаний, составляющих как бы воздух его картин. Никто другой не умеет так, как он, соединять все помыслы зрителя на какой-то неопределённой сосредоточенности, приводить его к самозабвенному и беспредметному созерцанию. Это созерцание бесстрастно и бесцельно. Или, вернее, цель его неизвестна и оно само становится высочайшей целью искусства. Рассеянное воображение Беллини часто бывает обращено к простым вещам, оно охотно смешивает великое с малым. Он часто пишет пейзаж, деревню и горы, о которых всегда думается в Венеции. На фоне «Преображения» изображена дорога, где крестьянин гонит волов; на фоне одной из мадонн едет всадник, двое беседуют под деревом, и обезьянка сидит на мраморной вазе, на которой начертана подпись художника. Здесь сказалась его глубокая задумчивость, то рассеяние мысли и чувств, какое бывает на границе между бодрствованием и сном, жизнью и смертью
Джованни Беллини любил писать также аллегории. Несколько их есть в венецианской Академии, но самая замечательная, произведение вне всяких сомнений гениальное, находится теперь в Уффициях, во Флоренции. Изображена терраса, чисто венецианская, выстланная разноцветными плитами и обнесённая венецианскими мраморными перилами. Посередине открытая дверка, выходящая на широкое пространство спокойных вод. На том берегу скалистые горы, в которых много пещер, поселение, дальше замок, — немного странный пейзаж, — над всем этим небо с нежными облаками, отражающимися в темнеющем зеркале вод. На террасе несколько фигур. В одном углу — мраморный трон, на котором сидит Богоматерь с опущенной головой и сложенными руками. Слева от неё — склонившая голову женщина в венце, справа, ближе к зрителю — другая женщина, высокая, молодая и стройная, в чёрном платке, в том самом «Zendaletto», который и до сих пор носят венецианки. За мраморными перилами два старца, повидимому апостолы Павел и Пётр. Павел держит в руке меч, Пётр с умилением смотрит на группу, занимающую среднюю часть террасы. Здесь, в глиняной вазе растёт невысокое деревцо с густой плотной листвой. Четверо младенцев играют около него. Один охватил ствол, как бы желая его потрясти, остальные держат в руках уже упавшие золотые яблоки; с другого конца террасы к ним медленно идут св. Иов с молитвенно сложенными руками и юный, обнажённый и женственно прекрасный св. Себастьян. На том берегу, за пространством тихих вод видны различные, несколько фантастические существа. У самой воды, в пещере пастух и около него козы и овцы. Эремит спускается по лесенке от одиноко стоящего креста, и тут же стоит, как бы ожидая его, кентавр. Ещё дальше, у домов селения двое гонят осла, и женщина беседует со стариком. И ещё одна малопонятная мужская фигура в широкой одежде и белом восточном тюрбане видна на том же берегу, где терраса и группы святых, — она находится за перилами и, удаляясь от Мадонны, как бы уходит из поля картины