Илья Дмитриевич Сургучёв. Ночь во Флоренции

— И он был прав, этот профессор, — сказала Лидия Петровна: — но потом, в этот же день, случилось вот что. Вечером, на закате, мы пришли к собору святого Петра. Площадь была тиха и безлюдна.
— И небо, — перебил Ртищев: — горело единственными в мире золотыми пятнами. Красного цвета почти нет в римском закате
— Мы сели на тёплые камни лестницы. И тут только заметили, что неподалёку от нас расположился какой то плохо одетый человек, ест дыню и неудержимо смеётся. — «Чего вы смеётесь, синьор», — спросила я. — «Я всегда смеюсь, когда бываю в Риме», — ответил он. Вас рассердило, вероятно, то, что он будет мешать нам, и вы сказали: — «В этом, кажется, нет ничего смешного». И он виноватым тоном ответил вам: — «Я смеюсь от радости, синьор». Тогда вы решили загладить вашу резкость и протянули ему ваши изысканные папиросы с серебряной бумагой внутри пакета. Но вы были знатным посетителем Рима, а человек, смеявшийся от радости, обедал на улице. Поэтому не вы подошли к нему с вашими папиросами, а он должен был подойти к вам, — и он подошёл, и вашу папиросу взял мягким и учтивым приёмом. Он поблагодарил вас, но, сойдя с лестницы, далеко прочь отшвырнул от себя ваше слегка высокомерное угощение
— Дальше что? — спросил Ртищев, настораживаясь.
— Что дальше? — спросила Лидия Петровна: — он скрылся в темноте, этот человек. Но золотая ниточка, уже связывавшая нас, в эту минуту неожиданно лопнула. Порвалась. И теперь я прошу вас вот о чём: позвоните, пожалуйста.
— Зачем? — удивился Ртищев.
— Я хочу чаю

Ртищев позвонил, и к ним через минуту пришла горничная с крахмальной наколкой на волосах.
— Принесите нам чаю, — сказал Ртищев.
— Китайского или цейлонского? — спросила горничная.
— Какого вы хотите? — обратился Ртищев к Лидии Петровне, и та ответила:
— Цейлонского. И кроме того, приготовьте мне другую комнату.
— Эта комната синьоре не нравится?
— Нет, нравится, но мне нужны окна на восток.
— Синьора любит утреннее солнце?
— Да.
Горничная мельком взглянула на Ртищева, улыбнулась и полувопросительно сказала:
— Синьор остаётся здесь?
— Да, — ответила Лидия Петровна: — синьор остаётся здесь.
— Все приказания будут почтительнейше исполнены, — заключила горничная и поклонилась

Где-то, один раз, прозвонил серебряный, настроенный в ля, альтовый колокол

— Мне кажется, — сказала Лидия Петровна: — что мы где-то неподалёку от площади Синьории. Завтра мы увидим её, сады Боболи и тициановскую Катерину Корнаро. А перед вечером послушаем органиста в Фиезоле….

Вошёл итальянец в жилете и, подавляя раздражение, ласково спрашивал, какие вещи подлежат переносу в комнату с окнами на восток

{Возрождение. 1930. 28 и 29 декабря (№ 2035-2036)}