Илья Дмитриевич Сургучёв. Ночь во Флоренции

— Женщина — звено вечности, и потому тебя тянуло в Рим. Я уже не мог оставаться в Париже без тебя. Париж без тебя был бы скучен и тяжёл. И шестого августа мы вместе поехали в Италию и в Вентимилье из одной бутылки, из горлышка, как из венчальной чаши, отпробовали итальянского, слегка терпкого вина. В Италию хорошо ездить из Вены, через альпийский перевал. Когда едешь из Франции, то чувствуешь, как от евангельской Марфы попадаешь в гости к Марии. В Болонье, за обедом, под какими-то аркадами, ты долго смотрела на меня, собрала взгляд в одну маленькую, острую, пытливую точку и покорно спросила: «Откуда вы, чужой дядя? У меня муж — иностранец, ему пятьдесят пять лет и он по пятнадцать тысяч берёт за операцию апендицита». — «Но близость чужого дяди вам приятна?» — Приятна. — «Тогда чужой дядя признаётся, что он любит жену такого дорогого иностранного профессора». И в каком то другом, пустынном месте я приблизил тебя, молодую, спелую и безвольную, начал целовать тебя в глаза, смущённо дрогнувшие, почувствовал нежную, неустойчивую перегородку век, защитную полоску упругих и твёрдых ресниц и подышал тебе на щёки, чтобы разогреть румянец
— Бельгийской профессорше это очень тогда понравилось, — смешливо сказала Лидия Петровна.
— В Риме я зашёл к тебе в номер. Ты была в халатике с широкими рукавами, как в священнической ризе, и стояла на балконе. Римское солнце пощекотало тебе край ноздрей и ты, схватившись за перила, несколько раз чихнула. И я тебе говорил всякий раз: — «Будь здорова, моя девочка! Будь здорова, родная! Будь здорова, римлянка». И ты, глядя на меня глазами, полными весёлых, смешливых слёз, ответила: «Спасибо, дядя!» и добавила: — «Я не римлянка, я не бельгийка, я — русская». И после этого я почувствовал, как все твои вещи: вышитая гладью батистовая думка, раскрытый дорожный гардероб и в нём — платья, которые оживали на твоём теле и без него казались потухшими и мёртвыми, коробка для шляп, — все эти вещи делали русским, нашим, этот чужой номер точно так же, как посольство делает своею иностранную территорию. Ты владела этой просторной комнатой с голубым ковром, разостланным на каменных, коричневых, шестиугольных плитках, с часами, остановившимися на половине третьего. Ты владела мной и я чувствовал, что на всё, как на парижский Пантеон, смотрю твоим зрением и мне нравится эта площадь, нравится её название, нравятся зелёные решётчатые ставни, черепичные крыши и воздух — сухой, плотный, акустический. Я развернул путеводитель, достал план города, определил, где восток, и, исходя от улицы четырёх фонтанов, мы угадывали, где Квиринал, где замок святого Ангела и где Испанская площадь. Тут я заметил у тебя маленькие, прижавшиеся к черепу преступные уши с заросшими проколами для серёг и снова — мой любимый, голубоватый ипсилон у пульса
— Преступные уши? — смешливо-недоумевающе спросила Лидия Петровна и засмеялась: — как странно, однако, объясняются в любви начинающие писатели!

— Лакей, с утренне-свежим лицом, с глазами, разрешающими себе видеть только поднос и чашки, принёс кофе, ты грызла сухари с маслом и мёдом. Покончив с завтраком, ты подошла к чемодану, достала оттуда небольшой красный мяч с чёрными звёздами, и ударила им по каменному полу. Мяч с плоским звуком подпрыгнул, и ты, серьёзная, с неулыбающимся лицом, поймала его левой рукой и опять подбросила, сильнее. Мяч взвился до потолка и тебе это принесло большое наслаждение. — «Замечательный мяч, — сказала ты, — мне привезли его из Англии». Я был уверен, что в глубине чемодана у тебя запрятаны куклы — и непременно девочки. Потом ты достала мой любимый костюм и свежие, сплющенные перчатки и, не отослав меня, оделась в туалетной комнате, вышла оттуда сияющая и сказала: — «Ну, а теперь — в Рим!»