Илья Дмитриевич Сургучёв. Ночь во Флоренции

Поднялись в лифте на четвёртый этаж и по пустынному коридору, по широкому ковру такого же оттенка, как и плюш в карете, пошли за лакеем, одетым в превосходную, облитую по фигуре, фрачную пару. Люстра с скрытыми, но сильными, лампами осветила большую, безличную и готовую принять всякого человека комнату

— Окна и балкон выходят на север, — пояснил лакей и добавил: — это очень важно во времена жары

Когда лакей ушёл, в дверь постучали, и лысый, ярко-выраженный итальянец в красном полосатом жилете по французской моде, внёс чемоданы, расставил их на табуретах и тогда показалось, что комната слегка потеплела и немножко стала своей

Лидия Петровна, не снимая дорожного пальто, села в кресло и спросила:
— Дорогой друг мой. Что всё это означает?

Ртищев думал, что никаких объяснений не потребуется, но вышло иначе. Тогда он взглянул на женщину, которую любил пять недель, казавшихся годом, — и ответил:
— Милый мой горностай, разреши припомнить, что в Париже, совсем недавно, мы не были ещё знакомы, хотя и жили в одном доме: ты — на третьем этаже, а я — на пятом. Ты не доверяла парикмахеру, мыла свои волосы дома, немецкой ромашкой, и, по венецианскому обычаю, сушила их под солнцем, на балконе. Чтобы занять время, ты читала «Трёх мушкетёров», из которых тебе больше всех нравился скрытный и коварный Арамис. В этой улице, примыкающей к Одеону, парижский шум смягчался и казался далёким неотчётливым гулом. Однажды я проснулся под крики продавцев полуденной газеты, вышел на балкон, начал чистить апельсин и нечаянно уронил корку. Корка угодила в плечо прелестной тинтореттовской венецианки и два человека, до сих пор друг другу неизвестные, впервые взглянули друг на друга и улыбнулись. Так ли это было или нет?
— Приблизительно так, — ответила Лидия Петровна.
— Каждое утро, — продолжал Ртищев: — в мой адрес приходили из Берлина корректуры моей первой большой повести. С радостным и всегда новым удивлением я не узнавал своих слов, неопрятно, жирным шрифтом вдавленных в рыхлую, дешёвую корректурную бумагу. Опечатки казались мне врагами, бьющими из за угла, и борьба с ними в прохладном летне-утреннем, почти пустынном кафе, была полна прелести. Ты это можешь понять?
— Немножко да, — ответила Лидия Петровна.

— Кафе было старое, — говорил Ртищев: — его знал и любил и о нём много рассказывал ещё мой дед. Человеческая мысль, возбуждённая спиртом, вином или крепким кофеем; споры; стихи Верлэна, написанные здесь; шахматные партии; борьба любви и ревности; юношеские песенки и надежды, — всё оставило в этом кафе какие-то невидимые капельки и, как зной отражается от стен, так эти капельки отражались от дряхлой, масляной росписи потолка, от газовых ламп, переделанных в электрические, от старых дат, вырезанных на столах, от неведомых инициалов, от слов: «да здравствует дружба!», выдолбленных особенно глубоко и особенно прочно. Мне всегда было радостно здесь и казалось, что всё прошлое благосклонно относится к моей работе и как-то доброжелательно ей помогает. И лакей Луи, наперёд знающий, что вместе с кофеем и булкой надо давать красное чернило и свежее нерасплющенное перо, и самый кофе, сваренный по старой моде, с маленькой примесью ванили, и хозяин, не заботящийся о том, чтобы заново посеребрить свою мельхиоровую посуду, — всё и все понимают здесь, что означает, когда молодой человек ставит на печатных листках какие-то закорючки и узлы, — и всё это — доброжелательно и благосклонно. Понятно?
— Понятно, — ответила Лидия Петровна