Илья Дмитриевич Сургучёв. Ночь во Флоренции

— Когда вы рассказываете, мне всё представляется не таким, каким это было, — сказала Лидия Петровна, — и вместо меня, мне кажется, с вами путешествует другая женщина.
— Нет, путешествуешь со мною ты, — ответил Ртищев.
— Тогда расскажите о гиде.
— Это интересно. В ресторане нам представили гида, приспособленного специально для русских. До революции он работал в Одессе, был представителем дубининских рыбных консервов. Его специальностью считались: осетрина и скумбрия в томате. Ты ему сразу понравилась, он согласился на дикое понижение цены и в тайниках души думал такое, за что его убить нужно было. В фаэтоне он сидел на передней скамеечке, держался за обе ручки и говорил, что покажет нам что нибудь особенное. И показывал нам стену этрусской кладки, мозаичный пол, настланный за тысячу лет до основания государства российского, камень с отпечатком Иисусовых ног, собор с медальонами пап и гробницу Рафаэля. На Палатине мы нашли старика, руководившего раскопками дома Катилины*. Старик, вдохновенно-суетливый, отдавал приказания декламационным тоном и на него с подобострастием и преданностью поглядывали его помощники, молодые, торжественные итальянцы. У итальянцев был такой вид, что к ним даже на козле подъехать нельзя, но всё это длилось до тех пор, пока старик не взглянул на тебя. Вход на раскопки был воспрещён, но через четверть часа, старик, ты, и, из-за приличия, я, — все трое рассматривали пурпур катилиновских стен, фрески и комнаты, небольшие и низкие. В доме, рядом с приёмной, был бассейн для рыб: Люций Катилина откармливал их рабами и старичишка, распуская перед тобой свой облезший хвост, говорил: — «Вы представляете себе это великолепие? Кормить рыб рабами? Вы непременно влюбились бы в этого человека!» На тебя всё производило большое впечатленье, ты побледнела, между тобой и этим домом стояли две тысячи лет, сделавшиеся вдруг маленькими и осязаемыми. Коснувшись пальчиком своим катилиновской фрески, ты притронулась к кисти художника, писавшего её, и затрепетала, ибо этим самым прикоснулась к главному богу своему и повелителю, к Вечности. Ибо, женщина и есть ангел-хранитель Вечности, — и в этом её главный смысл
[* римский патриций Луций Сергий Катилина (108-62 до н.э.) — глава известного заговора; во время раскопок на Палатинском холме в начале XX в. были обнаружены фрагменты античного дома с сомнительной атрибуцией Каталине]

— Я тогда думала, что самый щедрый дар Божий — это зрение, — сказала Лидия Петровна: — и, между прочим, ненавидела Цицерона.
— Долго и многословно, со страстными и вычурными итальянскими жестами, размахивая пропотевшей борсалиновской шляпчонкой, старик объяснял ход и значение своих работ. Эти объяснения, как сладкие стихи, слушали и помощники, и рабочие, и одесский гид, но старик обращался исключительно к тебе. Я понимал, что и его заволновало тайное и скрытое в твоей сущности: может быть, странный состав твоей крови, что волнует всех, подходящих к тебе. Старик, в усердии быть ясным и интересным, вылезал из своего пиджачка и тогда выглядывали его ветхие подтяжки, скреплённые английскими булавками. Старик сравнивал свои раскопки с чудом воскрешения мёртвых и был счастлив, как актёр, взволновавший театральную залу. И вдруг, взглянул на меня, потом — на свои чугунные старомодные часы с облезшим циферблатом, сгорбился, съёжился, отвесил холодный общий поклон, надел свою шляпу задом наперёд и засеменил торопливыми шажками к выходу. Ясно было, что он приревновал тебя ко мне. Он был уверен, что ты любишь меня