Илья Дмитриевич Сургучёв. Ночь во Флоренции

— Здесь я официально познакомился с тобой, напомнив тебе о корке, ударившей в плечо и назвав свою фамилию. Ты прочла дубликат моей корректуры и особенно пристально остановилась на шестьдесят седьмой странице. Окончив чтение, ты взглянула мне в глаза с той женской, угадывающей внимательностью, которая впечатления свои откладывает не в голову, а в сердце. Я, внутренне дрожа, следил за своей читательницей и видел, как рука в серой, туго завёрнутой перчатке всё нервнее и нервнее перебрасывает мои листки. Мне казалось, что ты не ценишь моих деталей, но большим счастьем было видеть, как мысли, впервые записанные в области войска донского, переливаются, уже в Париже, в головку с серыми нерусскими глазами, но с русскими волосами, с русским пробором, с русским маленьким и чуть капризным ртом, с нервными тонкими ноздрями, с лёгкой раздвоенностью подбородка, с русской беспомощностью плеч и с русской неповторимой прелестью двух голубых жилок у пульса
— У меня высшая похвала искусству состоит в том, когда я ощущаю холодок в плечах, — сказала Лидия Петровна.
— И ты его ощутила тогда? — спросил Ртищев.
— Да, вот тут, — ответила Лидия Петровна, показав на правое плечо: — вы талантливы
— Я был смущён, — продолжал Ртищев: — краснел и правил свои дальнейшие корректуры с манерами старого, заправского литературного волка: рвал пером бумагу, призывал дьявола, проклинал типографию и усиливал выразительность условных знаков. Потом я запечатал бумаги в бандероль, а ты перевязала её крест накрест ниточкой, сначала в петлю, а потом передумала и изменила петлю на узелок. Потом мы вместе пошли в почтовое бюро, стали в очередь, и почтовый чиновник, в глазах которого уже поблёскивал огонь завтрака, посматривал на тебя внимательно и тревожно. Ты нравилась

— Я не обратила внимания, — сказала Лидия Петровна.
— Париж напоминал тебе квартиру, обставленную прекрасной подлинною старинной мебелью. Особенно ты любила два места: Place des Vosges и место перед входом в Сен-Жермэн дэ Прэ. Теперь там бойкий и людно-скучный центр, откуда трамваи идут к монпарнасскому вокзалу. Но ты закрывала глаза и воображала себе третье действие из «Гугенотов»*. Да, здесь когда-то дрались протестантские и католические студенты, и здесь плясали и пели мейерберовские цыгане. На тебя странно и как-то магически действовало приближение к вещам, предметам и местам, которые соединяют нас с отдалёнными, прапрадедовскими временами. И, глядя на старинный церковный портал, ты бледнела, глаза твои изменялись в цвета, пальцы рук твоих становились нежными и тёплыми, как верхушка горящей восковой свечи, губы слегка дрожали и мне всегда казалось, что тебя слегка лихорадит. Ты любила подолгу смотреть на тюльпаны, рассаженные в Люксембургском саду около дешёвенького и бездарненького памятника Жорж Санд, ты любила рассматривать серых суровых королев, летние облака, которые так хорошо видны, когда они медленно и беззвучно проплывают над этим большим и прекрасным королевским имением. Ты любила церковь святой Женевьевы и верила тому росписанию, в котором за двадцать поклонов гарантируется отпущение семи средних грехов. Поклонов ты не клала, но свечи, остроконечные католические свечи, надевающиеся на гвоздь, — ты ставила и наблюдала, как огонь поедал сладкий и душистый медовый воск. А может быть, и поклоны клала, но только уж без меня. Клала? Да?
[* опера «Гугеноты» Джакомо Мейербера (1836)]

— Неизвестно, — отвечала, улыбаясь, Лидия Петровна.
— Ты, почему-то, не любила Пантеона. Тебя от него отталкивала какая то существующая в нём несомненная фальшь. У вас, женщин, чётко работает инстинкт и вы вернее и ярче, чем кто-либо, ощущаете Бога, вечность и фальшь. Но когда и я, под твоим влиянием, понял, что Пантеон — фальшь, когда я понял, что начинаю смотреть на вещи твоими глазами, тогда мне стало ясно и то, что я люблю тебя и особенно люблю тебя в тот момент, когда улыбка, как воск, тающий от лица огня, постепенно тает и остывает в твоих не русских и горячих глазах. Казалось мне, что и ты любишь меня…
— В любви люди связаны золотой, но тонкой ниточкой, — сказала Лидия Петровна