<…> Зайдём в caffé, в народное caffé. Входите смело: всё рубахи, да куртки да оборванные сюртуки и пальто, купленные за двугривенный у торговки старым платьем; но не бойтесь: вы можете войдти в шармеровском фраке, в белом галстуке, и, пожалуй, с английским пробором на затылке, который здесь не вышел ещё из моды и который прозван здесь железною дорогой, — вы не поразите никого своим величием, не встретите лакейского самоуничижения, не увидите и этого пошлого, мнимо-презрительного фанфаронства немецкой и французской демократии, которая относится к вам свысока, с каким-то смешным презрением, потому только, что вы родились дворянином; вы не встретите, словом, игры в демократизм. Здесь вы встретите истинную демократию, укоренившуюся в течении веков, и которая, по этому самому, никого не удивляет, никого не поражает, никого не тешит; ею никто не гордится, никто не хвастается. Здесь вы не услышите слов, которые случилось мне слышать от одного французского барона, желавшего показать мне, что он барон, и не нашедшего другой возможности дать мне понять это как сказав: «Я тоже имею несчастие принадлежать к аристократии». Здесь демократия вошла в плоть и кровь народа
Вы встретите людей, и обращаться с вами станут как с человеком, не более, и не менее, кто бы вы ни были. Перед вами не станут подличать мещански, не станут заглядывать вам в глаза, вас не окинут также удивлённым взглядом, если вы поклонитесь человеку, которого видите в первый раз в жизни, вам ответят приветливо. Вам сапожник не задумается пожать руку, если вы ему её протянете, но не будет считать себя облагодетельствованным, не станет хвастаться вашим знакомством. Если только вы не сядете поодаль, в угол, и тем не выразите желания, чтобы вас не трогали, с вами заговорят приветливо, вам протянут руку на прощаньи; вы со всеми знакомы, если раза два-три побывали в caffé
Я часто захожу в эти caffé, и у меня везде приятели. Здесь очень любят Русских <…>
<…> Спросишь чашку кофе, бутылку пива, кусок пармезану, стакан вина, куришь сигару, заплатишь гривенник, иногда гораздо меньше, и, в добавок, часто наслаждаешься даровым спектаклем, которого я не променяю ни на самый наиблестящий балет с Богдановой и др., ни даже на нашу петербургскую италиянскую оперу. Впрочем, каюсь, я в музыке страшный невежа, и, бывало, засыпал в кресле, когда пела Бозио. Какой-нибудь оратор-сапожник держит речь. Да ведь как держит! Посмотрите, послушайте. Говорит он может-быть то, что мы с вами, читатель, давным-давно уже выучили наизусть, но как звучит голос, как полон энергии жест, сколько огня в чёрных глазах! И затем — гром рукоплесканий, приветственные клики отвечают бойкому слову. Любо! ещё раз, не нужно мне никаких опер <…>
{Из Флоренции // Современная летопись. Сентябрь. № 38. 1861}