Здесь же в Италии, во Флоренции, может быть, услышан и другой вопрос: кто истинный, не слепой, а зрячий, вождь её и мира, — Гёте-Винчи, или всё ещё Данте? Требовать от людей XX-го века, чтобы они вернулись к Сумме Теологии Фомы Аквинского, философскому остову «Божественной Комедии», так же нелепо, как предлагать взрослому, вместо одежды, пелёнки. Мыслить, как Данте, мы уже сейчас не можем, но всё ещё можем хотеть, чего и он хотел, — чтобы «камень, пренебрежённый зиждущими, сделался главою угла», и чтобы мир узнал, что «нет ни в ком ином спасении, кроме Иисуса Назарея, ибо нет иного имени под небом, которым надлежало бы нам спастись» (Деян. Апост. 4, 11-12)
Имени Его не знают, или не хотят знать, Винчи и Гёте; Данте знает, и мы могли бы от него узнать. Могли бы, но не хотим. Имя Его мы забыли. Кто, в самом деле помнит, что значит «Иисус есть Христос, Царь»; «христианство есть царство Божие»?
В церкви имя Христа легко произнести, но там оно произносится так, что мир его уже не слышит и им не спасается. Церковь всё дальше уходит от мира, и мир — от церкви. Здесь, в миру, имя Христа произнести очень трудно, даже почти невозможно, потому что дети мира сего, люди европейской «высокой культуры», подобно вождям своим, Винчи и Гёте, или не хотят знать этого имени, или, хуже того, зная, равнодушны к нему, ни холодны, ни горячи, а теплы, каких обещал извергнуть из уст Своих Господь
Но есть одна страна, где воздвигнуто сейчас такое гонение на имя Христа, какого, может быть, нигде никогда ещё не было; где люди страдают за Него, как, может быть, никто никогда ещё не страдал. Там надо быть горячим или холодным, нельзя быть тёплым; надо сделать выбор между Богом и дьяволом; там Христос уже не только в церкви, но и в миру
Удручённый ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил, благословляя
Сейчас Россия молчит, погребённая заживо; но, когда встанет из гроба, освободится, то произнесёт имя Христа может быть, так, что его услышит мир
Очень глубокое и верное слово о нынешнем духовном кризисе бывшей христианской Европы сказано недавно в России одному праздно-любопытствующему европейцу, — вы не поверите кем: красным самодержцем, Сталиным. Вот оно, это слово: «только Христос отделяет нас, русских коммунистов, от мировой революции». Что это действительно так, знают в России все, кому нужно знать, а здесь, в Европе, почти никто не знает. О, если бы узнали и здесь, может быть, спаслась бы Европа!
Будем помнить одно: тщетно простирали бы мы руки, на краю гибели, к нашим слепым вождям, скованным титанам, Винчи и Гёте: они нас не спасли бы, да и нет, вообще, спасителей, кроме Одного, Того, кто говорит всем гибнущим, а нам, может быть более, чем кому либо, за две тысячи лет христианства:
«Без Меня не можете делать ничего» (Ио. 15, 15)
Очень бы мне не хотелось сообщать в конце беседы, слишком кратким и потому, может быть, тёмным, словом, главнейший опыт русского безымянного Ужаса. Но я всё-таки вынужден это сделать, чтобы не быть совсем непонятым или, хуже того, понятым ложно
Плод горчайший того, что здесь, в Европе, всё ещё так легкомысленно и невежественно называется «русской социальной революцией», — такое рабство, какое не снилось не только вам, европейцам, но, вероятно, и древним Египтянам эпохи Пирамид