Смерть Леонардо описана мною слабо, грубо и нечестиво. Ангельского хора над погибающим Фаустом и, уж, конечно, над Леонардо я не услышал
Кто вечно трудится, стремясь,
Того спасти мы можем.
Wer immer strebend sich benrüht,
Den konnen wir erlosen
Я не понял, что Винчи и Данте — два брата, два сына одной святой земли, Италии, и что брат братом будет спасён, Винчи спасён будет Данте
Но, может быть, я верно угадал одно: мучившее Леонардо всю жизнь и перед смертью окончательно овладевшее им сознание бессилья
Однажды, отперев большой сундук, стоявший в углу мастерской, он начал рыться в кипах бумаг, тетрадей и бесчисленных отдельных листков, с чертежами машин и отрывочными заметками из двухсот сочинённых им Книг о природе. Всю жизнь собирался он привести в порядок этот хаос, связать общею мыслью эти отрывки, соединить их в одно стройное целое, в одну Великую «Книгу о Мире»; но всё откладывал. А теперь было уже поздно. Он знал, что всё погибнет так же бесплодно, так же бессмысленно, как Тайная Вечеря, памятник Сфорцы, Битва при Ангиари, потому что и в науке он только желал бескрылым желаньем, только начинал и не оканчивал, ничего не сделал и не сделает, как будто насмешливый рок наказывал его за безмерность желаний ничтожеством действия. Он предвидел, что люди будут искать того, что он уже нашёл, открывать то, что он уже открыл; пойдут его путём, по следам его, но мимо него, забыв о нём, как будто его вовсе не было. Он понял проклятье бессилья, тяготевшее над всей его жизнью.
— «А крылья?» — подумал он. — Возможно ли, чтобы и это погибло, как всё, что я сделал?»
Да, и это для него погибло, а, может быть, погибнет и для нас. Мечта Леонардо: «мы будем, как боги», — в наших крыльях не исполнилась: человек на летательной машине — такой же раб тяжести, механики, смерти, такой же пресмыкающийся червь, каким был всегда. Нового Икара, может быть, постигнет такая же смешная и страшная участь, как древнего. Внешние крылья, без внутренних, — не крылья, а цепи. Это понял Гёте-Фауст, тоже мечтавший о чуде полёта:
С плотскими крыльями соединить
Крылья духа, увы, не так то легко!
Ach! zu des Geistes Flügel wird so leicht
Kein körperlicher Flügel sich gesellen
Это можно бы сказать о всей европейской «высокой культуре»: внешняя культура без внутренней, как тело без духа, — мертва
Может быть, здесь, в Италии, земле Возрождения, не только языческого, но и христианского, как нигде в мире; здесь во Флоренции, городе не только Винчи, но и Данте, как нигде в Италии, услышан будет мой вопрос: что из чего, религия из культуры, или культура из религии? что над чем, культура над религией, или религия над культурой? В первом случае, я был прав, тридцать лет назад, а теперь ошибаюсь: всё благополучнее, чем это мне кажется; нынешний духовный кризис легко разрешим. Во втором случае, тогдашняя роковая ошибка моя и очень многих сейчас — смешение культуры с религией, пепла с огнём: мы думали, что можно греться у пепла, когда огонь уже потух в очаге; но вот, сидя у огромной кучи пепла, мы замерзаем
«Издали увидев смоковницу, покрытую листьями, Он пошёл к ней, не найдёт ли чего на ней; но, пришедши к ней, не нашёл ничего, кроме листьев… И сказал ей Иисус: да не будет впредь от тебя плода во век! И смоковница тотчас засохла» (Мк. 11, 13-14; Мт. 21, 19)
Как бы ни случилось того же и со всей Европейской культурой: сколько листьев — святых слов, святых созерцаний, и ни одного плода — святого дела!