Есть в его христианстве огненная точка, особенно-близкая нам сейчас, особенно жгущая наше сердце: ненависть его, презрение, отвращение к войне — «самому зверскому, из всех безумий», pazzia bestialissima. Кажется, более точного слова о войне и более для неё убийственного, никогда не было и не будет сказано. О, если бы мы его услышали!
Винчьевская фреска, Битва при Ангиари, на стене залы della Signoria в том самом Palazzo Vecchio, я сейчас говорю, — бесследно для нас погибшая, судя по единственному, уцелевшему рисунку и по отзывам современников, — одно из его величайших созданий, может быть, почти равное Тайной Вечере
Это — Война, уже наша война, во всём своём ужасе, бессмысленная бойня, «самое зверское из всех безумий», которая «не оставляет, по выражению Леонардо, ни одного ровного места на земле, где бы не было следов, наполненных кровью». Всё о ней, о Войне, конечно, думает он, когда говорит: «да, во-истину, человек есть царь животных, или, лучше сказать, царь зверей, потому что зверство его величайшее». Думает о Войне, когда говорит и это, в надписи, рядом с анатомическим рисунком: «И ты человек, созерцающий в этих рисунках дивные создания природы, подумай, что телесное строение, кажущееся тебе таким совершенным, ничто в сравнении с душою, обитающей в этом строении, ибо она, чем бы ни была, есть нечто божественное…. Не мешай же ей обитать в созданном ею теле, и пусть коварство твоё или злоба не разрушают этой жизни, столь прекрасной, что воистину, кто её не ценит, тот её не стоит»
О, если бы все люди чувствовали так! Мы не были бы там, где сейчас, может быть, накануне второй всемирной войны, второй Атлантиды, более страшной, чем первая, — уже не огненно-водной, а кроваво-огненной
Но всё это только одно из двух лиц, одна из двух душ Леонардо, и, может быть, наших:
Ах! две души живут в моей груди….
Есть у него — у нас — и другая душа. Вот она
Когда Леонардо, в 1482 году, покидая Флоренцию, отправляется в Милан, он пишет тамошнему герцогу, Людовико Моро, предлагая ему свои военные изобретения: новый способ разрушать, без помощи пушек, всякую крепость; подземные ходы и подкопы, пролагаемые бесшумно и быстро; огромные пушки нового, «весьма полезного и прекрасного устройства»; исполинские метательные снаряды и другие орудия «действия изумительного», — не предки ли уже наших дальнобойных орудий? — никому неизвестные взрывчатые составы, — не предки ли наших удушливых газов?
В «Атлантическом кодексе», находится рисунок боевой колесницы, с громадными стальными косами, что-то вроде наших танков, но более страшное, потому что танк всё-таки мёртвое, а это — как-бы живое чудовище. Глядя на него, легко себе представить, как оно действует на поле сражения: на всём скаку врезывается во вражье войско; огромные стальные серпообразные, острые, как бритвы, лезвея, подобные лапам исполинского паука, вращаясь в воздухе, разбрасывая клочья мяса и брызги крови, рассекают людей пополам; кругом валяются отрезанные ноги, руки, головы, разрубленные туловища
В том же Кодексе, находится другой рисунок: на дворе арсенала, рой нагих рабочих, похожих на демонов, подымает огромную пушку с грозно-зияющим жерлом, напрягая могучие мышцы, с неимоверным усильем цепляясь, упираясь ногами и руками в рычаги исполинского ворота, соединённого канатами с подъёмной машиной; другие подкатывают ось на двух колёсах. Ужасом веет от этих висящих гроздий голых тел: это кажется оружейной палатой дьяволов, кузницей ада или заводом Круппа