Тридцать лет назад, мне казалось, как и теперь ещё кажется многим, что такое сожитие двух разорванных душ возможно и естественно; что это не безумие, а мудрость, не болезнь, а здоровье, не смерть, а жизнь; что можно жить в «высокой культуре», летая, как птица, или качаясь, как повешенный, между небом и землёй; что можно греться между двумя огнями, не сгорая; служить Богу, продав душу дьяволу; как это делает Фауст. Делал ли сам Гёте, делал ли Винчи, — вот вопрос
В книге моей, мона Кассандра, прекрасная ведьма, летающая на чёрном козле на шабаш ведьм, Белая Дьяволица, соблазняя ученика Леонардо, Джиованни Бельтраффио, показывает ему «изумрудную скрижаль» Александрийских гностиков, Офитов, с вырезанной на ней надписью:
Небо вверху, небо внизу;
Звёзды вверху, звёзды внизу,
Всё, что наверху, всё и внизу:
Если поймёшь, благо тебе
Я думал тогда, как и теперь многие думают, что в этих словах заключена непонятая за две тысячи лет христианства, совершенная истина; что Данте ошибся: нет ада, есть только другой, неиспытанный рай; нет дьявола, есть только другой, ещё неузнанный, Бог; нет антихриста, есть только другой, ещё не пришедший, Христос; первый — на половину Спаситель, а на другую половину — второй, тот, кого христиане называют «Антихристом». Вся, некогда христианская, ныне языческая, культура, от своего начала до конца, от Винчи до Гёте, — «мир сей», казалось мне, в Евангелие Христа не вмещается; но вместится в «Евангелие Антихриста». Истина совершенная и заключается, будто бы, в том, чтобы соединить «верхнее небо» с «нижним», Христа с Антихристом. Этого то соединения предтечей и был для меня Леонардо да Винчи. Первым героем моим был Юлиан Отступник; вторым — Леонардо, тоже Отступник. «Ты победил, Галилеянин!» сказал тот, умирая, а этот, бессмертный, скажет: «Ты побеждён, Галилеянин!»
Всё это кажется мне, после тридцатилетнего опыта, после Войны и безымянного русского Ужаса, таким кощунством, такой смешной и страшной нелепостью, что мне трудно говорить об этом, хотя бы только наружно-спокойно; всего труднее потому, что я уже отсюда слышу бесчисленные, возражающие мне голоса: «ты постарел за эти тридцать лет, и поглупел, и струсил. Ты был тогда правее, чем теперь; ты говорил тогда революционную истину, а теперь говоришь реакционную ложь. Что же такое, в самом деле, вся наша культура, от своего начала, Возрождения, до сегодняшнего дня, как не примиряющий синтез христианства с язычеством того, — что ты называешь „Христом“, с тем, что ты называешь „Антихристом“? Надо или совсем отвергнуть „мир сей“, что и делает твой Христос, твоё христианство, или принять мир таким, как он есть»
И хуже всего то, что возражающие, так были бы наполовину правы: в том-то и соблазн лжи, что всякая глубокая ложь — наполовину истина. Но «по плодам узнаете их». Мы теперь и вкушаем плоды этой лжи в духовном кризисе европейской культуры, в том, что заставляет нас вглядываться в лицо нашей больной матери, Европы, с такой тревогой: как бы не увидеть в нём лица смерти, facies Hyppocratica
Вовсе не в оправдание себе, а лишь в объяснение, напомню, как было дело тогда, в канун XX-го века, не только со мной, но и со всем моим поколеньем. Только-что всходила романтическая заря Нитцшеанского Сверхчеловека, Антихриста. Я жил в Италии, во Флоренции, готовясь писать книгу о Леонардо. В эти дни, ещё ни одна чёрная стрелка авиона не пронизывала голубого неба над Maria del Fiore, но мысль о человеческих крыльях уже носилась в мире и опьяняла людей мечтой о полёте, о великой победе духа над телом, свободы над порабощающим законом механики. Мне казалось тогда, что Крылатый, Летящий, победивший закон тяготения, Освобождённый, Освободитель, и будет Сверхчеловеком