Эти-то две мысли — о Сверхчеловеке и крыльях — слились для меня в одну: белые крылья Винчьевского «Великого Лебедя» озарились для меня романтической зарёй Сверхчеловека, Антихриста
В эти дни, посетил я таинственную Белую Гору, Monte Albano, между Пизой и Флоренцией, где прилеплено к острому холму, как ласточкино гнездо, маленькое селение Винчи. Я восходил на гору, подымаясь всё выше и выше, как будто побеждая суровые, нахмуренные горы, облитые ветром, и, с каждым шагом, даль открывалась всё шире и шире, как будто узкая тропинка уходила из под ног моих, и медленно, с неощутимою плавностью, я летел над волнистыми, падающими далями, на исполинских крыльях. И было мне видение, и я услышал слова:
«С горы, которая получила имя своё от Победителя — (vinci, vincere, значит „побеждать“) — предпримет свой первый полёт Великая Птица, il Grande Ucello, Человек на спине огромного Лебедя, наполняя мир изумлением, наполняя все книги своим бессмертным именем. — И вечная слава гнезду, где он родился!» (Леонардо да Винчи)
О, конечно, я уже тогда понимал, что Нитцшеанское безбожие — детские пелёнки для титана Винчи; что он — предтеча не только Антихриста; что можно сказать об этих двух титанах человеческого духа, Винчи и Гёте, то, что старинный биограф говорит о Спинозе: «человек, пьяный Богом». Я уже тогда понимал, что оба они менее всего материалисты-безбожники и менее всего повинны в тех плоских и пошлых выводах, которые делают из науки невежды; что оба могли бы сказать, как сказал один из них, Винчи: «малое знание отводит от Бога, великое приводит к Нему»
«Я утверждаю, — писал Леонардо в Началах Механики, — что сила есть нечто духовное, незримое, потому что в ней жизнь бестелесная». — «В природе нет ничего, кроме силы и движения. Сила есть воля к счастью, вечное движение мира к последнему равновесию, Первому Двигателю, il Primo Motore»
Сила не «воля к бытию», как у Шопенгауэра, не «воля к могуществу», как у Нитцше, а «воля к счастью», к «блаженству». Тут, конечно, разница огромная. Вспомнить, что в Евангелии основной религиозный опыт — Блаженства
Когда он познаёт природу, учится, он молится. Вслушайтесь, разве это не молитва: «О, дивная справедливость Твоя, о, божественная необходимость Твоя, Первый Двигатель! О, divina necessita di te Primo Motore!»
Вся его наука — религия, так же, как вся наука Гёте. Внешний опыт сливается для них обоих с внутренним, знание — с верою. Если в опыте внешнем, механика Первого Двигателя есть для Леонардо «божественная необходимость», «справедливость», то, может быть, в опыте внутреннем, она для него всё ещё, как для Данте, божественная свобода — любовь:
Amor che muove il sole l’attre stelle.
Любовь, что движет солнце и другие звёзды
Кажется иногда (но только иногда, а иногда совсем другое кажется, и в этом чередовании двух лиц, двух душ, — главный соблазн его и наш, его и наша мука), кажется иногда, что Леонардо — человек не только религиозный вообще, но и христианин. «Был Моисей кротчайшим из людей на земле», сказано в Библии; это можно бы сказать и о Леонардо опять-таки иногда, — не всегда. Он не позволяет, чтобы причиняли какое либо зло не только людям, но и животным, и даже растениям. С юных лет не ест мяса и говорит, что придёт время, когда все люди, подобно ему, будут довольствоваться растительною пищею, полагая убийство животных столь же преступным, как убийство человека. Кажется иногда, что Леонардо похож на св. Франциска Ассизского, друга всех живых тварей, который называет ветер «братом», воду — «сестрою» и землю «матерью»