Солнце «передвечерия» играет на Санта Мария; это — Санта Мария Новелла, хотя выстроена она в веке тринадцатом. Всё ещё жарко, — но внутри уж, верно, холод. Где там быть жаре в гигантских коричневых аркадах, современных Джотто и Чимабуэ, Мазаччио, Орканьи. Тоненькая кампанилла сторожит эту церковь и звонит однотонным тихим звуком. Вы спокойны и мирны; да, всё это было так в прозрачном христианстве. Вот капелла Строцци, где Орканья в гигантских фресках, с нежностью и драмой, решал судьбы людей, мира. Одни спаслись — у ног Христа и Девы в стройных хорах девушки, юноши, взрослые; обаятельная рыжизна в их причёсках, слабое и святое пение праведников. Профили юношей — будто девичьи, глаза у всех немного узкие, с косым разрезом; и рука художника тоже полудевичья, — это давно было, в четырнадцатом веке. Когда и рисовать-то толком не умели. Но какие чувства, краски какие!
Прямо напротив огненные круги — ад; и там всегдашняя жратва, черти, вилы, курьёзные выдумки для мучений, — но сильно всё это задумано, чрезмерно сильно, масса и круги пережиты! Всё это древнее-древнее, всё освещается теперь бледным светом из витража разноцветного, но скромным голосом, тухнущими красками и золотом бледнеющим, всё говорить о том же: «о тайнах вечности и гроба». Ничего, что скрежещут грешники, что безнадёжен ад — в тех робких душах всё было ясно и неколебимо; всё расставлено, на своих местах: так, этак, так — и ничего иного
И когда вы спуститесь в монастырёк при церкви, это былое с молитвами, восторгами и смертью, тысячью малых лап возьмёт вас и прильнёт. Вы попираете могилы бедных монахов, отшельников и визионеров тех времён; видите наивные и вдохновеннейшие фрески «sepol-creto»* — учеников Джотто; а внутри дворика разрослась трава, запущенно и буйно, розы расцвели, живопись по стенам портиков синеет и золотеет. Да, здесь, у колодца, в вечерние часы, слушая звон на кампанилле и перебирая чётки, можно было мечтать — о Деве Марии, рыдать и возноситься в «чертоги ангельские». Теперь англичанки в белых платьях забредают сюда, и странно — эти мисс’ы не раздражают; пожалуй даже, они склонны понимать эту церковь, и любить её, — может, оттого, что кажется, больше всех любят Флоренцию неудачницы сердца; вообще же все, кто не очень доволен
{* имеется в виду роспись XIV века в подземной капелле, где хоронили монахов церкви Санта Мария Новелла; она выполнена в византийском стиле, частично принадлежит кисти Чимабуэ (ок. 1240-1302) (примечание из книги «Хождения во Флоренцию. Флоренция и флорентийцы в русской культуре. Из века XIX в век XXI» (М.: Центр книги ВГБИЛ им. М.И. Рудомино, 2009; составители: В.Т. Данченко, Л.М. Бурмистрова, И.Н. Васильева, В.Г. Гинько, М.В. Линдстрем, Ю.А. Рознатовская, Ю.Г. Фридштейн (ответственный редактор)}
Звук Санта Мария прозрачный и с золотом; ей не идёт скорбный вечер в полутучах; но если хочется дышать почти деревней итальянской — надо ехать в Cascine; это огромнейший, длиннейший сад на окраине города; тянется вдоль Арно, по его течению. Эта зелёная река бежит внизу, у ваших ног; она уносит свои воды из Флоренции — всё дальше, дальше в низменности Пизы; с её водой уходит время и история. Бродил ли тут Данте? Быть может. И как сейчас, были тогда светло-серые вечерние дымки, тополя рядами по реке, кампанья. Это — долина Флоренции; всё здесь низменно, разбросаны деревушки и виллы, люди взращивают виноград, пшеницу, яблоки. Опаловое небо отражается в Арно, густейшие вязы и буки в парке шумят, и если зайти в самый дальний его конец, где от впадения Мугелло в Арно образуется угол, можно сидеть на скамеечке навсегда потерянным, в тихом дыхании полей, что начинаются сейчас же, с синеющими далями и вечно-милыми горами. Нынче суббота, вечер отдыха; и в те-же прифлорентийские посёлки, что прежде рождали гениев, бредут из города рабочие, служащие катят на велосипедах отдохнуть от жаркого труда. Над Арно, там, где Пиза, громоздятся тучи — слабо синеют, и особая истома наливает всё собой. Соберётся дождик: беззвучный, медленный и душистый. Колокольни же деревень тихо звонят; они, верно, приветствуют наступление сумерек; и их angelus* над вечными полями так прост и так трогателен: точно давние младенческие души поют в них
«Слушай в сумеречный час звон кампанилл. И пойми»
[* вечерний звон, призывающий итальянцев к молитве «Аве Мария»]
___________________________________
Вот и день прощанья. Снова вечер. И она лежит в своей долине — тонкая и дымная. А здесь, на высоте San Miniato, воздвигнуты беломраморные усыпальницы её детей. Чёрные кипарисы, мраморы, решётки, гробницы, золотые надписи, часто ангелы крылатые изображены — и всё это навсегда спит, но над её бессмертным телом. И цветут каждую весну розы на могилах, умирая сами, и чёрные дамы в трауре приезжают сюда и плачут под этими кипарисами. В светлом вечере звонит колокол San Miniato, а она всё лежит там у себя, туманеет вечерней дымкой, и вечно юны и древни эти острые колоколенки
примечания в [] — Т.Ф. Прокопова по изданию 1999 года