В.А. Зайцевой
Я увидел впервые Флоренцию около полувека назад. Оказалось — «это мой город». С первого-же дня, первого взора. Почему? Объяснить-бы не мог. Итальянской крови во мне нет ни капли, умственной и духовной подготовки почти не было. Но «мой город» — осталось на всю жизнь. Прелестно самоё имя «Флоренция». Достаточно увидать на открытке башню Палаццо Веккио или купол Собора, чтобы вздрогнуть от радости: «наши»
Флоренция дала лучшие дни жизни. Молодости — свет и восторг. Зрелым годам, отрезанным бедствием войн, потрясений — утешение воспоминаний (второй, прекраснейший мир, рядом с непереносимым). И теперь, в обстоятельствах почти невозможных, дано было вновь увидать её — бегло, едва-ли не во сне: но увидеть и поклониться. Наверное — попрощаться
* *
*
Не надобно думать, что жизнь повторяется. Столько ушло со времён молодости, что ещё удивляешься — Флоренция всё-таки на своём месте. Но дорога не та ведёт теперь с севера. Аппенины прорезаны, электрический поезд летит по линейке туннелей, а прежде мы из Болоньи Бог знает куда забирали на Пистойю, тащились неторопясь
Как бы то ни было полночь. Флоренция. Поезд настолько огромный, что вылезши из вагона не узнаёшь, где находишься: не за городом-ли, где то на железнодорожных путях. Нет, в городе, добираемся все четверо до вокзала благополучно… И ни вокзала не узнаю — новое, огромное низкое здание — ни площади перед ним. Автомобиль устремляется к давнему нашему альберго, где всю жизнь останавливались, на via Nazionale. Нет ни того ресторанчика, где обедали, ни синема против альберго, от звонков и шума которого, от хлопанья бичей извозчичьих жена плакала у себя в комнате. Сам альберго, однако же цел — только расширен, сияет электричеством. Но сразу отказ, всё переполнено
Были пасхальные дни. Если-бы не Вергилий наш, многоопытный Р., мы с женой и испанкой Анитой заночевали-б на улице
Но устроились, в самом центре Флоренции, на via Calzaioli.
— Не удивляйтесь, — сказал мне Р. — Первую ночь вам придётся провести в странных условиях
Они состояли в том, что по отсутствию комнат я ночевал в закоулке огромного коридора, за ширмой. Старенький камерьере водворил меня туда с вечным благожеланием итальянским, неизбывной приветливостью и в тоне как бы извинения. Я благодарил. Я был доволен и счастлив, только взволнован. Жене и друзьям дали каморки в других этажах, я хоть устал, но заснуть долго не мог, отворив окно смотрел вниз в тёмную даль улицы. Тут направо за углом родился и жил Данте, шагах в полутораста от нас. Наискосок через улицу — Or San Michele со статуями святых в нишах, выходящих на улицу. Вероккио, Донателло… Сам я ходил молодым и счастливым по этим улицам с тою, кто сейчас в верхней комнатке узенькой верхней комнатке тоже не спит, тоже глядит в опустевшие улицы Флоренции, где была и её радость
Ветерок начинается. Петухи кричат. Они должны ободрять тех, кто внизу с чемоданчиками в руках тщетно бродит ища ночлега
* *
*
Галлерея Уффици как была мировой, так и осталась — даже будто повысилась рангом: очень уж хорошо всё устроено теперь. И развеска картин, и размещение, свет. Всё первый сорт. И когда вы проходите по ряду зал в незабываемом здании, созданном Вазари, перед вами в спокойном и строгом порядке развёртывается вся история живописи флорентийской и сиенской, всё великое Кватроченто, которым и ныне ещё мы живём. И даже истоки его, примитивы от Джотто, Чимабуэ через Симоне Мартини вводя в разгар всех флорентийских Учелло, Анджелико, Полайоло и Гирляндайо, Пьеро делла Франческо и самого Ботичелли — заканчивая немногими Леонардо, Рафаэлем и Микель Анджело