Наискось дворец Синьории; и опять — дух утренних холмов, прохлады и благородства в этом простом палаццо из грубо-серых камней (сложенных без украшений, но с гением); в тонкой башенке вверху, в статуях у входа — и даже огромные фонтаны рядом, дело позднейшего, баррокко, изливают себя с той же царственно-флорентийской простотой и влагой
Но были грозные времена; и у суровых этих стен, вместе с другими заговорщиками, качался на верёвке сам архиепископ Пизы — в митре и облачении. А в двадцати шагах жгли Савонароллу. Не раз бывало со Флоренцией вот так: был властелин, — потом растерзан. Но ныне огромная медаль выбита там, и в день годовщины, в середине мая, груды венков и цветов утишают боль этого сердца; дивные розы Флоренции и Фьезоле окаймляют его носатый профиль; — профиль того, кто при жизни топтал их, но велико погиб и вызвал удивление и восторг в глубине веков. С дальнего юга ему прислали открытку — с двумя словами: «gloria victis»
В двух шагах, в галлерее Уффици сияет «вечным светом» другой флорентиец, друг, вернее враг Савонароллы, Сандро Ботичелли. Был он по действиям друг, а по природе враг; ибо был великий и светло стихийно художник, творил прозрачные тела, нетленную золотую Венеру в раковине создал, Весну и весенние существа, место которых в мире более одухотворённом, чем наш — он был по природе своей победителем смерти, а по мысли, в которой шёл за Савонароллой, он ей поддался. В этом — огромная его двойственность: неразрешимая скорбь в глазах там, где ритм фигур, эфир тел говорят о бессмертии
Вокруг него росли меньшие грибы, но характерные: Филиппо Липпи, Гирляндайо, Полайоло. В их вещах есть Флоренция того времени — длинные, плавные женщины, с особенным благоуханием душевным, созданные для светлой жизни полутанца, полугимна, с округлостью самого хода линий в них, благозвучием каким-то рисунка. И их жизнь — полуосенняя кантата в прохладном воздухе
Много чудес и восторга в этой галлерее, кажется, самой славной в Европе — ибо и сама она, опять кусок той же Флоренции с видом на Арно, духом Медичи в «многосолнечных» залах и сияющими полотнами. Но уже устала голова и весь отказываешься воспринимать: куда тебе, бедному скифу, которого дома ждут хляби и скука, — вынести сразу всю роскошь! Пей хоть глотками, дома ты пил кумыс. И скиф идёт в ristorante. Это опять в простонародной части города, но тут премило. Зная десять итальянских слов, можно с азартом уничтожить macaroni и bifstecca con patate. Этот бифштекс они жарят на вертеле, как древние, он дивен, а в стакане золотится vino toscano bianco. И голова туманеет — солнечным опьянением. Вокруг галдят habitués [завсегдатаи], чёрненький Джованни шмыгает с блюдами, острит, перешучивается со всеми, толстый доктор в углу рассолодел от кианти и храпит, полулёжа, примеряют друг другу шляпы, гогочут, выкликают чинкванта чинкве чентезими — и все они Нои, упившиеся виноградным соком. И здесь, в стране с золотым виноградом, «колонами», возделывающими те же участки, что сотни и тысячи лет назад кормили Данте и этрусков, римлян, — здесь не было б плохо лечь всем этим итальянцам в виноградниках, — вон в отрогах тех гор голубых, в тени яблонь, обвитых гирляндами — и пускай Беноццо Гоццоли пишет свою «уборку винограда», солнце целует и дух бессмертия и вечной красоты парит
___________________________________
Память о вечерах во Флоренции связана с лучшими часами жизни. В них есть та острая сладость, которая — на границе смерти; и когда человеческий дух потрясён и расплавлен настолько, он как двугранный меч равно чуток к восторгу и гибели. «Хорошо умереть во Флоренции» — ибо больше всего любил её при жизни; и она несёт тебе экстаз и тень могилы
примечания в [] — Т.Ф. Прокопова по изданию 1999 года