Борис Константинович Зайцев. Флоренция. 1. Молодость

В Сан-Марко вход по билетам, ценою в лиру; здесь в будни нет брадобреев с Mercato или Nazionale; тут место важное. Как и всегда в монастырях итальянских — квадратный внутренний двор с портиками; серо-зелёная сосна в средине, цветы, розы; на портиках фрески. В этой обители жил святой живописец Беато; он расписывал стены, внутренность келий своими фресками. Вот его художество — светлое, сладостное, как бы пропетое «медогласным» певцом; белокурые Спасители, сладко текущие краски на Распятиях и Благовещениях; пусть не особенно глубоки Христы, слишком завиты и белокуры, как и ангелы на Благовещениях; всюду мирволенье и белокурость душевная, даже с розовым маслом кой-где — но и тихий, и благостный мистицизм итальянский. Те же самые купцы и торговки с Mercato проливали ещё слёзы над этими сладчайшими Богоматерями. «Сладчайший акафист», — это, кажется, Беато-Анджелико

Но Флоренция не Сиена; в её регистре много нот, — рядом с Беато — Андреа-дель-Кастаньо. И уж это не то. В отдельной комнате музея «Тайная вечеря». Трудно найти вещь, где бы так резко и злобно говорили о Спасителе, его беседе и учениках; где Иуда так похож на разбойника, все искривлённые, крючковатые, с клювами, в огненно-чёрных «волоссьях». О, какой мрак в этой душе; какой внутренний шип издаёт вся картина, сколько в ней преступности

Для Флоренции эти контрасты характерны; вот видели вы ужасного Спасителя, увидите в Уффици страшных жён мироносиц, но рядом с «Тайной вечерей»* Петрарка, Данте, Юдифь, Фарината-дельи-Уберти — великое спокойствие и царственность лиц, одежд, стиля! Это всё тот же Кастаньо, но в ином повороте
[* Названы фреска «Тайная вечеря» Кастаньо (в музее его имени) и изображённые в полный рост на других его фресках — «Девять знаменитых людей»: поэт, родоначальник гуманистической культуры Возрождения Франческо Петрарка (1304–1374); патриот Фарината дельи Уберти (ум. 1264), одни из мучеников дантовского «Ада» (песнь X), мужественный вождь гибеллинов, не позволивший своим союзникам разрушить Флоренцию, свою родину; Данте Алигьери; Юдифь (на фресках Кастаньо её нет) — в ветхозаветных апокрифах благочестивая красавица, убившая Олоферна, полководца царя Навуходоносора, и этим спасшая свой город от нашествия ассирийцев. Кроме названных на фреске изображены герои и покровители Флоренции: создатель «Декамерона» Джованни Боккаччо, Никколо Аччайуоли, Филиппе Сколари (Пиппо Спано), сивилла-пророчица Кумская (Куманская), царица амазонок Томири (Фамарь) и тираноубийца Эсфирь (очевидно, её Зайцев ошибочно принял за Юдифь)]

И дальше — выйдете на улицу, охватит она вас лёгким шумом, ритмом, стройностью — вас уже убедили, что да, так и надо, в этом божественном горне — Флоренции сплавляется Кастаньо с Беато-Анджелико. Ибо есть в ней нечто от древней бессмертной гармонии, где всё на месте, всё нужно, и в мудром сочетании принимает победительный, неуязвимый оттенок. Таково впечатление: «тлен» не может коснуться этого города, ибо какая-то нетленная объединяющая идея воплотилась в нём и несёт жизнь

Называли Флоренцию Афинами — верно; и вернее, это сродно самим богам ионическим, эллинской кругообразности, светлости мрамора; только плюс христианство, которым многое ещё осветлено, ещё оласковлено

Выйдем на площадь Duomo: это «артерии», центр двухсоттысячного города; улочки узкие, но по ним носятся трамы, рядом ездят на осликах, ходят пешком, заливаются мальчишки — всё кишит, журчит, — но никогда дух ритма и лёгкости не покидает. В Париже вам угрожает опасность на каждом шагу как переходите улицу; здесь — улыбаетесь, когда по Proconsolo летит на вас трам: нет, не задавят итальянцы, покричат, похохочут и делу конец, да и тело ваше здесь подвижнее и эластичней — уклонитесь непременно сами. По улице Calzaioli в плавном зное попадём на площадь Синьории; каждый раз, выходя, спрашиваешь себя — где её очарованье? в чём? И всегда сердце светлеет, что-то божески ясное есть в этой loggi’и Orcagna*, колоссальном крытом балконе на уровне земли, с целым «народом статуй»; тут, почти под открытым небом, собрались детища великих скульпторов, отсюда приоры говорили народу, это какая-то агора Флоренции, нечто глубоко-художественное в единении с простонародным; будто семейный очаг города. И сейчас у подножья статуй мальчишки играют в палочку-постучалочку, сидят разные итальянцы, говорят вечные свои разговоры: о чинкванта чинкве чентезими [о пятидесяти пяти чентезимо, т.е. о деньгах]
[* Андрея Орканья (впервые упоминается в 1343 или 1344 г. — ум. 1368) — живописец, скульптор и архитектор; представитель флорентийской школы треченто, предвосхитившей культуру Возрождения. Предполагается, что по его рисунку на площади Синьории во Флоренции, рядом с Палаццо Веккьо (Старый Дворец), построена парадная трехарочиая лоджия для официальных церемоний, которая до XIV в. называлась Лоджия делль Орканья, а затем Лоджия леи Ланци]